Сайт Юридическая психология
Хрестоматия по юридической психологии. Особенная часть.
ПСИХОЛОГИЯ ПРЕДВАРИТЕЛЬНОГО СЛЕДСТВИЯ.

 
Ратинов А.Р.
Судебная психология для следователей.

М., 1967.
Стр. 190-195, 207-217.

 


<…>

ГЛАВА VI. ПСИХОЛОГИЯ ДОПРОСА И ОЧНОЙ СТАВКИ


§ 1. ПСИХОЛОГИЯ ДОПРОСА СВИДЕТЕЛЕЙ И ПОТЕРПЕВШИХ

Воспроизведение, словесное оформление и передача информации

Даче показаний всегда предшествует воспоминание свидетелем или потерпевшим фактических обстоятельств, имеющих значение для дела. Воспоминания о воспринятом и пережитом появляются и на более ранних этапах формирования показаний по мере накопления информации, восприятия новых фактов, распознавания их связи с предыдущим. Уже в этом заложены элементы воссоздания в мыслях событий прошлого, которое может носить и непроизвольный и преднамеренный характер. В последнем случае, испытывая определенные трудности в воспроизведении тех или иных фактов, люди прилагают специальные усилия, чтобы восстановить забытое. Процесс припоминания имеет место уже при получении свидетелем вызова на допрос. Однако это не механическое возобновление ранее воспринятого материала.

Думая о предстоящем допросе, свидетель мысленно возвращается к прошлому, стремясь наиболее точно вспомнить, как было дело, рассказывает об этом своим близким. Замечая пробелы в своих воспоминаниях, он часть из них оставляет невосполненными или вспоминает забытое позднее. Известная часть пробелов памяти неосознанно восполняется иными представлениями, на основе опыта и знаний свидетеля, подобно тому, как происходит заполнение пробелов в восприятиях. Иногда отдельные детали совмещаются во времени и пространстве, их действительная последовательность или взаиморасположение нарушается, происходит замена одной части воспоминаний другой, объединение того, что произошло раздельно, и разъединение того, что фактически было связано между собой.

Такая работа мысли приводит свидетеля к построению суждений и умозаключений, которые сам он расценивает как информацию якобы воспринятую им непосредственно. На самом же деле она зачастую является производной.

Многие зарубежные исследователи видели в указанном влиянии мыслительных процессов лишь отрицательную сторону и требовали, чтобы свидетель воспроизводил только непосредственно воспринятые им факты, а не свои мнения, суждения и выводы. Но ведь, если следовать этой точке зрения, нужно признать за свидетелем право воспроизводить только элементарные ощущения, что является абсурдным.

Попытка исключить элементы рационального сделала бы невозможными свидетельские показания, ибо всякое воспроизведение, речевое оформление и передача информации происходит в форме суждений и умозаключений. Среди отечественных процессуалистов общепризнана неосуществимость этого требования, но считается, что «доказательственную силу имеют только сообщения свидетеля о фактах, а не его мнения и умозаключения». Ряд авторов признают доказательственное значение за теми выводами, которые носят характер непосредственной оценки наблюдаемых фактов (то есть оценочными суждениями).

Мы считаем, что не следует полностью отрицать доказательственного значения умозаключений свидетеля. Ведь нередки случаи, когда свидетель в силу автоматизма восприятий, неуловимости мыслительных процессов или в результате забывания не может «предъявить» исходных данных, послуживших основой сообщаемого вывода. Он, например, мог судить о длительности какого-либо события, основываясь на своем опыте и умении определять те или иные отрезки времени, или мог заключить об этом, учитывая проделанную им работу. Так, у педагогов вырабатывается «чувство времени», позволяющее довольно точно определять отрезки времени, близкие к длительности урока. Такую же природу имеют многие спортивные и профессиональные навыки (глазомер и т.п.).

Однако доказательственное значение следует признавать не за всеми оценками и умозаключениями, а лишь за теми из них, которые прямо вытекают из восприятий, имеют непосредственную чувственную основу. При более отдаленных связях, при наличии посредствующих звеньев выводы утрачивают самостоятельную роль и представляют ценность лишь постольку, поскольку они покоятся на фактических данных, которые и рассматриваются как доказательства. Сами по себе такие выводы свидетелей полезны для собирания и оценки доказательств. Посылка и вывод корректируют друг друга, служат средством взаимного контроля и указателем для отыскания новых фактов.

В связи с тем, что при восприятии внимание концентрируется на смысле происходящего, а чувственная основа, как правило, отходит на задний план, свидетель при воспроизведении зачастую вспоминает лишь значение события, а исходные данные остаются в глубине его памяти. И из того, что свидетель помнит, он далеко не все воспроизводит на допросе, полагая, что для освещения поставленного вопроса достаточно сообщить свой вывод, рассказать о смысле воспринятого. Значительную часть информации он не передает, считая ее несущественной.

Поэтому всегда следует побуждать свидетеля к исчерпывающему воспроизведению всего, что может относиться к расследуемому событию или иметь значение для проверки и оценки показаний. С целью контроля, выявления имеющейся информации и облегчения припоминания забытых фактов бывает необходимо прослеживать весь процесс образования понятий, суждений и умозаключений свидетеля до их истоков, добиваться, чтобы свидетель восстановил в своей памяти и описал первичные образы людей, вещей, событий и по возможности текстуально воспроизвел содержание и конкретные формы устной речи и письменных документов.

Нередко эмоции, испытываемые свидетелем в связи с допросом, отрицательно влияют на его память и мешают вспомнить факты, которые в другой обстановке воспроизводятся без особого труда. «Поэтому, во-первых, вся обстановка, в которой идет следствие, должна быть так организована, чтобы по возможности свидетель не испытывал волнения. Во-вторых, если есть основания думать, что волнение помешало свидетелю вспомнить что-либо существенное, желательно через некоторое время провести повторный опрос».

Обстановка, в которой протекает допрос, влияет и на качество словесного оформления свидетельских показаний.

Сохранившиеся в памяти образы и представления служат как бы сырым материалом для воспроизведения. В ходе формулирования определенной мысли она развивается, осознается и облекается в словесную форму.

Точность передачи информации зависит от того, насколько хорошо владеет свидетель устной и письменной речью, от богатства его языка, способности правильно выражать свои мысли. Но даже при высокой культуре речи нередко наблюдается значительная разница между тем, что думал свидетель, и тем, что он сказал.

Искажения могут быть результатом ускоренного темпа рассказа (ошибки, оговорки) или затруднений в подборе слов, особенно в случаях трудности припоминания или слабого понимания свидетелем предмета допроса, а также при даче показаний на неродном языке. Поэтому темпы ведения допроса не должны мешать свидетелю обстоятельно излагать свои мысли.

Словесное оформление помимо содержания информации включает в себя оценку допрашиваемым точности и достоверности своих показаний. Уверенность или неуверенность в правильности сообщенного свидетель выражает словами «по-видимому», «смутно припоминаю», «кажется», «ясно помню». Эти речевые оттенки могут свидетельствовать о возможности ошибок, о большей или меньшей степени точности показаний, что должно учитываться при определении пределов их проверки.

Нужно, однако, иметь в виду, что субъективное отношение свидетеля к сообщаемой информации далеко не всегда отвечает действительному положению вещей и очень часто определяется свойствами его личности (самоуверенность, застенчивость и пр.).

Запасы знаний и жизненных наблюдений не представляют собой хаотического нагромождения. При восприятии они увязываются нитями ассоциаций, и эти связи вольно или невольно используются при воспроизведении.

Теорией и практикой разработаны специальные приемы оказания помощи допрашиваемому в припоминании забытых фактов. Они заключаются в постановке вопросов и словесных описаниях, активизирующих у свидетеля ассоциативные связи, применении на допросе планов, схем, рисунков, фотоснимков, моделей и макетов, а также предъявлении свидетелю различных объектов в расчете на пробуждение ассоциаций и оживление памяти. В тех же целях с участием свидетеля могут проводиться и специальные следственные действия (осмотр вещественных доказательств или места происшествия, выход на место, предъявление для опознания и др.).

Однако помощь свидетелю в припоминании забытых фактов не должна содержать никаких элементов внушения. В педагогической практике для оживления памяти учащегося используются подсказки, наводящие вопросы и так далее. В следственной и судебной практике эти методы неприемлемы, ибо в отличие от педагога, который заранее знает, какой ответ является правильным, допрашивающий зачастую не располагает такими точными данными и всегда рискует внушить свидетелю неверный ответ.

Следует отметить, что искажение информации под влиянием внушения может произойти и на ранних стадиях формирования показаний, при уяснении смысла воспринятого и в результате воздействия дополнительной информации (например, слухов или газетных сообщений, влияния заинтересованных лиц, общения с другими свидетелями и пр.). Но особенно велика опасность внушения на допросе.

Опасность внушения тем больше, чем более фрагментарным и неполным было восприятие, чем многочисленнее пробелы в памяти допрашиваемого, чем слабее его воспоминания и чем доступней свидетель для посторонних влияний, в силу индивидуальных особенностей личности или неблагоприятной обстановки допроса.

Наиболее интенсивно действуют прямые утверждения допрашивающего, сопровождаемые требованием или увещеванием подтвердить или опровергнуть тот или иной факт. Не случайно закон специально указывает на то, что допрос начинается свободным рассказом свидетеля обо всем известном ему по делу.

Внушение может быть результатом вольных или невольных подсказок и поправок по ходу изложения, которые, по мнению лица, производящего допрос, помогают свидетелю приблизить его к наиболее точному описанию событий. Доверяя авторитету следователя, допрашиваемый нередко старается оценить свои показания его глазами, корректирует и приноравливает свои ответы к тому, что уже установлено по делу.

Правильно или ложно истолкованные реплики, замечания, жесты, интонации и выражение лица следователя (одобрение или неудовольствие, разочарование или недоверие) действуют на добросовестного свидетеля и нередко побуждают к определенному ответу, который представляется ему наиболее желательным для допрашивающего. А при допросе заинтересованного свидетеля это может вызвать и обратную реакцию.

Польский криминалист П. Хорошевский справедливо отмечает, что нередко сам факт допроса вызывает у свидетеля «тенденцию дать конкретную информацию даже тогда, когда ближе всего к истине было бы заявить «не знаю».

Иногда и настойчивость, с которой в ходе следствия возвращаются к выяснению какого-либо обстоятельства, внушает свидетелю мысль о том, что его показания не удовлетворяют допрашивающего и от него требуется какое-то иное освещение события. Во избежание такого превратного толкования, причина постановки повторных вопросов, как правило, должна объясняться свидетелю.

Наконец, внушающее воздействие могут оказывать вопросы, наводящие свидетеля на определенный ответ. Закон прямо указывает на их недопустимость.

Некоторые процессуалисты противопоставляют наводящим вопросам вопросы, дополняющие, уточняющие, детализирующие, напоминающие, контрольные, постановка которых правомерна и необходима. Нужно, однако, иметь в виду, что каждый из этих вопросов, в определенной ситуации также может стать наводящим. Так, невинный на первый взгляд вопрос «В какое время вы встретили обвиняемого?» примет характер явной подсказки, если свидетель ничего о такой встрече не говорил. Следовательно, при постановке вопросов необходимо учитывать не только их содержание и формулировки, но и соотношение их с той информацией, которая до этого воспроизведена свидетелем.

Не безразлична с точки зрения внушаемости и «словесная оболочка» вопроса. Зарубежные исследования в этой области показывают, что так называемая объективная форма вопроса («Был ли в данном месте N», при условии, что его там не было) порождает большее количество ошибок, чем субъективная («Видели ли вы там N»), а негативная конструкция вопроса («Не было ли там N») действует более внушающе, чем позитивная («Был ли там N»).

В любых случаях вопрос должен быть сформулирован и поставлен так, чтобы свидетель не мог извлечь из него никакой информации для своего ответа и вынужден был обращаться только к своей памяти. Лишь после того, как свидетель исчерпал этот источник, ему могут быть сообщены дополнительные данные (например, предъявлены какие-либо предметы или документы, перечислены какие-либо понятия, оглашены показания и т.п.), если это необходимо для устранения противоречий или освежения памяти.

Однако и здесь во избежание подсказки по возможности предъявляется не один, а несколько объектов, перечисляется несколько понятий, способных напомнить забытое, оглашается часть документа с тем, чтобы последующее показание было свободным от определенного внушения. Иными словами, любой вопрос должен побуждать свидетеля к «свободному рассказу», но, в отличие от первоначального изложения всего, что ему известно по делу, он должен освещать только одно или несколько обстоятельств.

В пользу этого положения говорят результаты многочисленных экспериментов, проведенных с целью сравнительного исследования достоинств и недостатков основных форм получения показаний: свободного рассказа, прямого и перекрестного допроса.

<…>

Казалось бы, детальное исследование проблемы внушения должно было привести к выводу о категорической недопустимости таких приемов допроса, которые хотя бы в малейшей степени оказывали внушающее воздействие на свидетеля. Однако зарубежные психологи, декларируя на словах необходимость всячески избегать внушения, тут же высказывают рекомендации, которые по существу сводят на нет ранее сделанные правильные выводы.

Несостоятельность таких рекомендаций очевидна. Какова бы ни была цель наводящих вопросов, все они таят серьезную угрозу искажения истины, опасность того, что свидетель даст показания о деталях и подробностях, которых он в действительности не наблюдал. На свидетелей, настроенных неприязненно по отношению к следователю, наводящие вопросы могут производить и противоположное воздействие, возбуждать психическое явление негативизма, выражающееся в стремлении отрицательно реагировать на поставленный вопрос, утверждать противоположное.

Особую осторожность надо соблюдать при допросе несовершеннолетних, которые чрезвычайно легко подвергаются внушению.

В подтверждение этого сошлемся на психологический эксперимент, проведенный по одному делу в связи с проверкой показаний двух девочек. Восемнадцати детям было предложено сказать, какого цвета борода у одного из учителей (на самом деле этот учитель никогда не носил бороды). Шестнадцать детей ответили, что борода черного цвета. В другой части эксперимента от 8-летних учеников потребовали, чтобы они дали письменные ответы на заданные им вопросы: «Когда вы стояли в ряд во дворе, к вам подошел мужчина, не так ли? Вы, несомненно, узнали, кто это? Напишите на своих листочках его фамилию» (на самом деле к детям никто не подходил). 7 из 22 детей написали на своих листках фамилию. Далее в вопроснике говорилось: «Это был г-н М., не так ли?» Семнадцать из 22 детей ответили на этот вопрос «да», а при индивидуальном устном их опросе дали полное описание внешнего вида этого человека и его одежды.

В связи со сказанным несомненный интерес представляет рекомендуемый одним из авторов метод допроса, при котором внушение может быть сведено к минимуму. Его сущность легко понять из следующего диалога:

«Свидетель: Я ненавижу своего отца.

Следователь: Вы очень не любите своего отца?

Свидетель: Да, он заставляет меня работать и отбирает деньги.

Следователь: Он не разрешает сохранить то, что вы заработали?

Свидетель: Ну, да! Он все забирает, чтобы пить виски и бьет маму.

Следователь: Вы говорите, что отец плохо относится к вашей

матери?

Свидетель: Да, и к тому же он еще украл деньги.

Следователь: Ваш отец украл деньги?

Свидетель: Ну, конечно! И хочет пришить это другим»2.

Допрашивающий не осуждал, не удивлялся, не задавал вопросов. Он просто пересказывал то, что говорил подросток.

Этот метод приводит к тому, что допрашиваемый развивает свое изложение без вопросов и толчков со стороны следователя, как это происходит при обычном прямом допросе. Маловероятно, чтобы при таком допросе свидетель говорил «да» или «нет». Он по собственному почину высказывает все новые и новые положения.


Прием, переработка и процессуальное закрепление информации

Мы уже отмечали, что недопонимание и ошибочное понимание сказанного на допросе встречается очень часто. Допрашиваемый неправильно понял следователя и дал объективно неверный ответ. Допрашивающий неправильно понял свидетеля и записал в протокол искаженную мысль. Источники подобных ошибок уже были рассмотрены в связи с требованиями, которые предъявляются к языку и речи следователя. Поэтому здесь мы остановимся только на протоколировании допроса. Прежде всего отметим особенность, которая принципиально отличает протоколирование допроса от фиксации иных следственных действий. Протокол осмотра, эксперимента, обыска и так далее отражает не только конечные результаты, но и сам ход следственного действия. В показаниях же, как правило, бывают запечатлены лишь конечные объяснения свидетеля, а не весь процесс взаимодействия допрашивающего и допрашиваемого. По ознакомлении с протоколом свидетель вправе потребовать удаления той записи, которую он считает ошибочной, или внести любые желательные ему изменения и дополнения.

В результате протокол допроса чаще всего не отражает самого допроса, а лишь фиксирует его итог. Между тем для оценки показаний бывает необходимо уяснение самого процесса их возникновения. Но традиционные методы фиксации и существующие формы документирования процессуальных действий в очень малой степени обеспечивают это.

Обычно при протоколировании запись ведется по окончании устного допроса, или одновременно с допросом, или же по отдельным этапам допроса.

Первый метод хорош тем, что допрос идет непрерывно, следователь не отвлекается от собеседования с допрашиваемым. Но он требует отличной памяти, большого опыта и связан с риском упустить что-то важное, утратить отдельные существенные моменты следственного действия.

Фиксация параллельно с устным изложением повышает полноту и точность записи. Протокол при этом бывает лучше, но допрос хуже. Запись неблаготворно влияет на допрашиваемого, нарушает контакт его со следователем.

Запись по стадиям, по отдельным этапам и эпизодам позволяет использовать достоинства первого и второго метода, избежать части свойственных им недостатков. Однако и этот метод далек от совершенства: в протоколе все-таки не вполне отражаются перипетии допроса, приемы, при помощи которых получены показания; ответы свидетеля нередко «причесываются», излагаются в форме свободного рассказа, что искажает картину допроса.

Сказанное служит серьезным доводом в пользу таких дополнительных средств фиксации, как стенография и, особенно, звукозапись. Уступая протоколу в смысле процессуальных гарантий, звукозапись имеет и определенные преимущества, ибо дает возможность полностью отразить все своеобразие содержания, характера, темпа, последовательности, интонаций, подтекста состоявшегося разговора, а также методы, тон и особенности допроса.

Можно быть уверенным, что использование средств звукозаписи сведет к минимуму опасность искажения свидетельской информации в стадии ее переработки и процессуального запечатления.


Повторное свидетельствование

Известно, что показания обычно даются по крайней мере два раза: на предварительном следствии и в суде. Кроме того, свидетель участвует в таких следственных действиях, как очная ставка, предъявление для опознания и проверка показаний на месте, психологическая природа которых близка к свидетельствованию.

Между первым и последующими допросами действие описанных выше факторов, влияющих на формирование свидетельских показаний, не прекращается, в связи с чем продолжается и переработка материала последних. Однако первый допрос оказывает положительное влияние на последующие показания, которое состоит в том, что воспроизведенный материал лучше закрепляется в памяти свидетеля и забывание происходит намного медленней. Это необходимо учитывать при ссылке допрашиваемого на то, что он забыл ранее описанные им факты.

Привлекая внимание свидетеля к определенным обстоятельствам и мобилизуя его память, первый допрос служит стимулом для последующего воспоминания забытых фактов и восполнения пробелов при повторном свидетельствовании.

Дополнения в повторных показаниях могут быть вызваны и тем, что часть информации, сообщенной на первом допросе, не была воспринята и зафиксирована допрашивающим.

Но дополнения и изменения показаний требуют осторожного к себе отношения, поскольку в процессе расследования свидетель обычно начинает проявлять больший интерес к делу и получает много посторонней информации, которая накладывается на его показания. Может сказаться на содержании показаний и сознательное внушение со стороны заинтересованных лиц.

Ошибки, допущенные на первом допросе (искажения, порожденные внушением, неверная интерпретация показаний и их фиксация допрашивающим), легко переносятся в последующие показания и с трудом могут быть устранены. Исходя из этого и учитывая преимущества немедленного воспроизведения, иногда полагают, что при прочих равных условиях первый допрос является более ценным, а первые показания свидетеля всегда более правильны, чем последующие.

Зарубежные юристы даже иногда утверждают, что картина, установленная на предварительном следствии, точнее и лучше той, что удается воспроизвести в суде.

Однако это утверждение явно тенденциозно. Возможности всестороннего исследования и правильной оценки обстоятельств дела у суда больше, чем у следователя, и этому не препятствует большая давность исследуемого события.

Принципиально недопустимо начинать повторный допрос с вопроса, подтверждает ли свидетель ранее данные показания или с предложения повторить их. Такой порядок толкает допрашиваемого на то, чтобы ограничиться точным воспроизведением ранее сказанного, избегая дополнений и коррективов, даже когда они совершенно необходимы. Недопустим подобный образ действий и при проведении очной ставки и проверки показаний на месте.

Во избежание механического повторения прежних показаний, закон допускает их оглашение лишь после дачи новых показаний и их фиксации.

В повторных показаниях нередко наблюдается явление, именуемое «репродукцией воспроизведения». Речь идет о том, что свидетель иногда воспроизводит не первичную информацию, не то, что он в свое время воспринял, а свои суждения, высказанные на первом допросе, свои первоначальные показания. Зная о необходимости в дальнейшем повторить показания, допрашиваемый старается не забыть сказанного. При этом действительное событие отодвигается на задний план. Чтобы отделить повторное воспоминание факта от того, как он вспоминался и описывался в первых показаниях, прибегают к допросу «в разбивку» или в последовательности, обратной первоначальному описанию, и другим подобным приемам.

Некоторые свидетели даже стремятся заучить то, что говорилось на предыдущих допросах, чему может способствовать неправильно понятое предупреждение об уголовной ответственности за дачу ложных показаний. О стремлении свидетеля сохранить прошлые показания неизменными говорят текстуальные повторения, нежелание выйти за рамки сказанного, осветить обстоятельства, которые не затрагивались на первом допросе.

На практике при получении повторных показаний отмечаются две тенденции.

Первая состоит в том, что допрашивающий сам стремится (особенно, когда прошлые показания ему кажутся предпочтительными) достигнуть буквального повторения свидетелем прошлых показаний и чуть ли не переписывает их заново, забывая о необходимости проверки и расширения имеющейся информации. Поэтому при оценке повторных показаний наличие подобной репродукции всегда должно настораживать.

Другая тенденция заключается в том, что следователь полностью игнорирует прошлые показания, не сопоставляет их с последующими и не устраняет имеющиеся противоречия. В результате каждый последующий допрос вносит свою долю искажений, которые сводят на нет доказательственную ценность показаний.

Исходя из того, что любой допрос способен исказить картину, имеющуюся в памяти свидетеля, некоторые авторы рекомендуют по возможности сократить число допросов, допуская повторные показания лишь тогда, когда необходимо устранить дефекты первого допроса, выяснить новые обстоятельства, разрешить возникшие противоречия или сомнения в правильности ранее данных показаний (в том числе и путем очной ставки).

Вряд ли следует разрешать этот вопрос с такой категоричностью. Конечно, следует избегать не вызываемых необходимостью повторных допросов, как и всякой другой бесполезной работы. Однако нельзя забывать о том, что иной раз бывает целесообразно убедиться в правильности показаний, данных другому лицу, и проверить, исчерпывается ли этими показаниями осведомленность свидетеля.

Нередко процесс вспоминания протекает медленно и постепенно. Может потребоваться несколько допросов, чтобы в сложных случаях восстановить все существенные обстоятельства, выявить необнаруженные на первом допросе «сбережения памяти». Повторные показания могут быть использованы и как средства контроля и проверки сообщаемой свидетелем информации (но, конечно, без всякого запутывания свидетеля и давления на него).

Ограничение повторных показаний тем более неприменимо в ходе судебного разбирательства, когда допрос производится разными лицами, с разных позиций, в свете разных материалов, рассмотренных на том или ином этапе судебного следствия. При получении и оценке показаний в суде не следует игнорировать и влияния обстановки судебного заседания, в которой подчас теряются даже привыкшие к большой аудитории люди.

При повторном расследовании и рассмотрении дела исследование свидетельских показаний нередко представляет большие трудности. Свидетель, уже участвовавший в судебном процессе, после общения с другими участниками и прослушивания части судебного следствия бывает в значительной мере осведомлен обо всех обстоятельствах преступления. Это накладывает отпечаток на его последующие показания. На них сказываются судебные прения, отношение аудитории, впечатление, произведенное показаниями других лиц. Свидетель проникается уверенностью или сомнениями в правильности своих слов, сочувствием или антипатией к обвиняемому или потерпевшему, и все это непроизвольно деформирует его последующие объяснения (не говоря уже об искажениях информации в результате сознательно принятого решения, например по наущению заинтересованных лиц).

Весьма критически нужно относиться к изменениям показаний потерпевших, ибо, как показывает практика, в силу своего положения, они особенно подвержены внушению и самовнушению. Стремясь убедить других в правоте своих слов, потерпевший несознательно усиливает аргументацию, подчеркивает отдельные положения, переходя, например, от неуверенного узнавания к категорическому опознанию.

Для правильной оценки повторных показаний целесообразно бывает проследить их историю, процесс становления от допроса к допросу в обратном порядке.

Установлено, что определенный вид ошибок проявляется иногда у нескольких свидетелей, в силу чего совпадение показаний не всегда служит бесспорным признаком их достоверности. Совпадение ошибок может быть результатом единообразия психических процессов и действия общих для этих свидетелей причин (сходство восприятий, аналогичная их интерпретация, наличие внушения и т.п.).

Возможность непроизвольного искажения истины в свидетельских показаниях не обесценивает этот источник судебных доказательств, а обязывает учитывать описанные выше закономерности при получении, проверке и оценке показаний, принимая меры к нейтрализации и преодолению нежелательных влияний.


>§ 2. ПСИХОЛОГИЯ ДОПРОСА ПОДОЗРЕВАЕМОГО И ОБВИНЯЕМОГО

Ложь и борьба с ней

В допросе обвиняемого одно из центральных мест принадлежит мероприятиям следователя по выявлению, разоблачению и предотвращению лжи. «Обычно принято думать, что нет ничего более случайного, капризного и неподчиняющегося никаким законам, чем ложь. Однако, такое представление неверно. Ложь, как и всякое мышление, построенное по другому принципу, имеет свои формы, свои правила, свои приемы. Человек, который лжет, прибегает всегда к определенным законам мышления, к определенным формам логики».

Существует много видов лжи. Есть ложь, целиком состоящая из вымысла. Она встречается редко, ибо легко разоблачается. Более распространена неполная ложь, когда лжец обрабатывает правду, по-своему ее искажая. При этом, стараясь внушить доверие к своим словам, он чаще всего отталкивается от подлинных событий, извращая их только в меру необходимости. Ложные показания в абсолютном большинстве случаев относятся к этому виду, бывают вымышленными лишь в той части, правдивое освещение которой нежелательно для допрашиваемого.

Лгать — всегда значит ставить на место действительности какой-нибудь предпочтительный для лгущего вымысел и заменять действительно происходившие факты такими, какими их хотелось бы представить лжецу. Ложь зачастую носит цепной характер: одна ложь порождает другую и требует согласования с ней ряда взаимосвязанных фактов.

При таком положении ложные утверждения обычно прямо или косвенно приходят в противоречие с той частью показаний, которая правильно отражает действительность. Поэтому нередко бывает целесообразно не прерывать ложь обвиняемого, допустить, чтобы он вошел в противоречие с собственными утверждениями или твердо установленными фактами, и таким путем лишить его возможности привести их в соответствие более удачным объяснением или приспособить к ним другую, труднее опровергаемую ложную версию. Однако следователь не должен провоцировать на ложь.

Излагая свою аргументацию в виде логической цепи суждений, обвиняемый, если он говорит неправду, исходит из ложных посылок либо делает ложные выводы. Зафиксировав эту систему доводов, легче показать ее порочность и убедить допрашиваемого в несостоятельности избранной позиции.

Следователю вообще надо избегать поспешного суждения о ложности показаний, спешить с их опровержением, выражать сомнение либо отрицать все сказанное на допросе без достаточных к тому оснований. Иногда бывает полезно создать впечатление полного доверия сказанному, чтобы не побудить заинтересованных лиц к созданию лжедоказательств, использовать их неподготовленность к новой лжи.

Сделав однажды ложное заявление, человек старается придерживаться своих слов и в дальнейшем. Но подробности рассказа могут быть забыты, они заменяются другими деталями и дополняются новыми подробностями. Поэтому несовпадение показаний как в существенных, так и во второстепенных деталях всегда должно настораживать следователя.

В сознании лгущего одновременно сосуществуют два параллельных события (или два его варианта). Одно из них действительно происшедшее, которое он хочет скрыть; другое вымышленное, о котором он, напротив, намерен рассказать. Таким образом, ему приходится как бы изгонять из памяти то, что произошло (и поэтому хорошо запомнилось), и запоминать то, что лишь придумано (и поэтому запоминается трудней); приходится лавировать между правдой, которую нельзя говорить, правдой, которую можно говорить, и ложью, которой надо заменять утаиваемую правду. При этом более бледное ложное представление тормозится более ярким конкурирующим истинным образом. Одновременно происходит борьба между намерением солгать и естественной правдивостью человека (говорить правду легче, чем измышлять небылицы).

Лгущий всегда рискует проговориться. Проговорка — это объективно правильная информация, в сокрытии которой может быть заинтересован допрашиваемый, попавшая в его показания вследствие непонимания им значения сообщаемых сведений, либо в результате незаторможенности реакции на поставленный вопрос (неосторожное, непроизвольно вырвавшееся замечание или заявление).

От проговорки нужно отличать оговорку. Случайная фактическая ошибка, оговорка, подлежит исправлению, а проговорка, содержащая косвенное признание определенных фактов и зафиксированная надлежащим образом, может иметь уликовое значение. Она бывает особенно важна в тактическом отношении для получения развернутых показаний по вопросам, которые сперва удалось выяснить косвенным путем.

В проговорках то и обнаруживается упоминавшаяся выше виновная осведомленность, то есть такие знания обстоятельств и хода расследуемого события, которыми допрашиваемый может располагать только при условии причастности к преступлению. Однако при оценке подобных высказываний должна быть исключена возможность получения информации из иных источников (участие в следственной деятельности, рассказы других лиц, слухи, сообщения печати и радио).

Для установления истины может иметь значение и обратное явление: незнание допрашиваемым тех обстоятельств и деталей, которые должны быть известны и не могли быть забыты, если показания верны.

Такого рода обстоятельства указывают на ложность показаний (когда, например, человек неспособен правильно описать место происшествия и механизм события, участником которого он якобы являлся, сообщить о ярких фактах, которые якобы произошли в его присутствии, опознать человека или предмет, который должен быть ему хорошо знаком).

Незнание уличает допрашиваемого во лжи, если из его утверждений вытекает обязательность определенных познаний, которые он должен был бы приобрести в прошлом (профессиональная подготовка, владение языками, знание населенного пункта и происходивших в нем событий, знакомство с членами определенного коллектива и т.п.).

Близко к этому и неумение выполнить какие-либо действия или невозможность их выполнения в том порядке и при тех условиях, в которых якобы действовал допрашиваемый. Такие действия, как проверка показаний на месте, предъявление для опознания, следственный эксперимент, наглядно демонстрируют несостоятельность ложных утверждений подследственного, вынуждая сказать правду.

Ложь допрашиваемого хотя и может иметь значение одного из косвенных доказательств, но отнюдь не всегда бывает обусловлена тем, что данное лицо совершило преступление.

Она может быть и защитной реакцией невиновного. Опасение незаслуженного обвинения и наказания нередко толкает подозреваемого на отрицание действительных фактов и ложные утверждения, в которых он ищет средства защиты от ошибочных подозрений.

Даже не будучи заподозрен, невиновный во многих случаях не дает правдивых показаний, искажает факты, опасаясь невыгодного для него стечения обстоятельств и возможности неблагоприятного их истолкования.

Реакция на предъявленное или предполагаемое обвинение приводит к тому, что допрашиваемый сознательно, а порой и неосознанно стремится по возможности умалить свою роль в расследуемом событии, приуменьшить свою вину, утаить наиболее постыдные поступки и побуждения, представить себя в более выгодном свете, изобразить себя жертвой неблагоприятного стечения обстоятельств, исполнителем чужой воли или лицом, действия которого вызваны несправедливыми поступками других людей. Это особенно характерно для той части показаний, которая освещает субъективную сторону преступления, когда речь идет о причинах и мотивах преступления, о возникновении и формировании умысла, о предвидении результатов преступных действий.

Подобная тенденция, порождаемая иногда непроизвольным желанием освободиться от неприятных воспоминаний, вытеснить их из сознания, накладывает отпечаток на изложение фактических обстоятельств дела. Поэтому психологически оправдано до поры до времени «терпеть полупризнание», не форсируя показаний, перенося получение правдивых объяснений по всем вопросам на более позднее время.

До определенного времени следователь вправе избегать юридической квалификации поступков допрашиваемого и не должен сразу же требовать этого от него. Отнюдь не обязательно, например, сразу же оперировать понятием «кража», допустим другой, менее пугающий синоним. Но в дальнейшем нужно дать содеянному правильную оценку и приучить участвующих в деле лиц к точной терминологии.

В выявлении скрываемых сведений положительную роль играет психологический прием, именуемый методом косвенного допроса. Он выражается в постановке вопросов, которые имеют своей целью получение важных для дела ответов и в то же время не показывают всей значимости выяснения этих обстоятельств. При их формулировке маскируется вопрос, представляющий наибольший интерес для дела и выпячиваются второстепенные моменты.

Интересующие следователя вопросы задаются без всяких акцентов, в будничном, даже небрежном тоне, чтобы не подчеркивать их особого значения. При этом используются различные отвлекающие приемы, при помощи которых переключается внимание допрашиваемого с тех обстоятельств, которые подлежат выяснению, нарочито выделяются несущественные моменты, создается видимость того, что в них и заключен весь смысл допроса.

Этот метод должен служить лишь средством выявления истины путем проверки осведомленности допрашиваемого относительно фактов, которые заинтересованное лицо хотело бы скрыть от следствия.

Многие рекомендации зарубежных криминалистов направлены на использование психологических ловушек для получения признания независимо от того, насколько оно соответствует действительности. В этой связи характерно, что косвенные вопросы ими не отграничиваются от улавливающих, которые совершенно недопустимы с позиций уголовного процесса. Улавливающие вопросы, подобно наводящим, содержат подсказанный обвиняемому внешне приемлемый ответ, который может быть истолкован против него. По существу это означает ловить на слове.

В качестве средства улавливания некоторые зарубежные авторы рекомендуют использовать заведомо ложные утверждения, высказываемые по ходу допроса. Предполагается, что допрашиваемый, подтвердив измышление следователя, будет вынужден затем признать лживость всех остальных своих показаний.

Так, например, если допрашиваемый, ссылаясь на алиби, утверждает, что в определенный вечер находился в кинотеатре, следователь между прочим может заметить, что в те же часы и он там был, и привести какие-нибудь вымышленные детали.

Предполагается, что, если подозреваемый говорит правду, он будет реагировать на замечания следователя, поправляя его в соответствующих местах. Однако такое запутывание может привести к тому, что человек доверится следователю и даст в этой части ложные показания, хотя в остальном говорил правду.

Улавливающие вопросы бывают сконструированы и рассчитаны так, что любой ответ — положительный или отрицательный — будет свидетельствовать против допрашиваемого. Например: «Вы по-прежнему бьете свою жену?». Если допрашиваемого ограничить альтернативой «да» или «нет» (кстати, такое требование предъявляется при допросе с использованием полиграфа), то, как бы он ни ответил, можно с известной натяжкой истолковать ответ как признание того, что в прошлом допрашиваемый избивал свою жену. Подобный метод создает широчайшие возможности для того, чтобы запутать человека, поймать его на случайной оговорке и недопонимании скрытого смысла сказанного.

С целью сокрытия неполноты имеющихся в распоряжении допрашивающего доказательств полезно в расчете на создание у обвиняемого уверенности в наличии достаточных улик представлять дело так, будто следствие интересуют не основные вопросы (которые якобы и без того ясны), а лишь некоторые второстепенные детали расследуемого события. Сочтя возможным осветить отдельные неясные обстоятельства, обвиняемый тем самым ответит и на основные вопросы по делу.

При изложении обстоятельств дела, которые преподносятся как уже установленные, следователь, описывая в ходе допроса то или иное событие, должен опираться лишь на твердо доказанные факты, а обстоятельства сомнительные излагать в общем виде, чтобы ошибочной детализацией не дать понять, что он осведомлен далеко не так хорошо, как хочет показать.

Вопросы, основанные на догадках и непроверенных данных, рекомендуется облекать в форму намеков или придавать им шутливый тон, чтобы в случае их неточности следователь мог прикрыться шуткой.

Нередко у следователя имеются данные о том, что обвиняемый совершил больше преступлений, чем признает, хотя достаточных доказательств этому нет. Тогда задача состоит в том, чтобы создать впечатление, будто следствию известно все, для чего используются имеющиеся доказательства и бесспорно доказанные эпизоды.

По одному из дел о производстве криминальных абортов следователь предупредил обвиняемую, что ежедневно будет доказывать ей по одному эпизоду преступной деятельности, после чего между ней и одной из ее «клиенток» провел очную ставку. Обвиняемая признала этот случай, другие же отрицала. На следующий день была проведена очная ставка со второй женщиной. То же произошло и на третий день. Другими данными следователь не располагал, но своими действиями он убедил обвиняемую в том, что располагает безграничным запасом доказательств. На четвертый день она сама явилась в прокуратуру и рассказала еще о 30 произведенных ею абортах и одном детоубийстве.


< h3>Методы психологической диагностики при допросе

Очень серьезной проблемой психологии допроса обвиняемых и подозреваемых является значение психофизиологических реакций допрашиваемых для выяснения истины. В этом вопросе необходимо различать доказательственное и тактическое значение поведения на допросе.

Поведение допрашиваемого зависит от его темперамента, жизненного опыта, воспитания, характера, воли, физического состояния и иных особенностей личности. Виновность или невиновность, искренность или лживость не могут быть диагносцированы по психофизиологическим симптомам, которые не специфичны для определенных состояний даже одного человека в разное время. Ведь одни и те же эмоциональные переживания могут приводить к различным психофизиологическим реакциям, а одинаковые реакции вызываться разнородными переживаниями. Поэтому в теории отечественного уголовного процесса, нашей следственной и судебной практике поведению обвиняемого и иных участников дела, манере себя вести, экспрессии, мимике, жестикуляции, интонации и физиологическим реакциям не придается никакого доказательственного значения.

Большинство зарубежных криминалистов, рассматривая вопросы обнаружения и оценки физиологических сигналов психологических состояний, не учитывают возможности их различного происхождения и описывают их как однозначные. Значение этих сигналов для установления истины серьезно переоценивается, а истолкование их во многом является произвольным, основанным на случайных наблюдениях.

Например: испарина, пот рассматриваются как признак гнева, смущения, нервозности; изменения цвета лица — бледность — считается признаком страха и хорошей уликой виновности; румянец указывает на стыд; пересыхание рта (глотание, облизывание губ, жажда) рассматривается как характерный признак обмана; усиленное биение пульса, наблюдаемое на венах рук, артериях шеи, считается признаком лжи; состояние рук (теребление, сжатые кисти, локти, прижатые к бокам) рассматривается как признак нервозности, настороженности; нарушение дыхания расценивается как показатель обмана; ерзание на стуле, частая перемена позы, потирание лица и волос, изменение положения ног, спазматическое движение горла, обкусывание ногтей и так далее считаются свидетельством внутреннего беспокойства субъекта.

Наряду с этими явлениями в качестве психологических симптомов рассматриваются и обратные процессы: сдержанность, заторможенность, полное подавление эмоций и т.п.

Одним из распространенных психологических методов, разрабатываемых в зарубежной криминалистике для получения показаний обвиняемого, его изобличения во лжи и определения причастности к преступлению, является метод ассоциативных реакций.

Появление этого метода относится к 1880 году. Более полувека его сторонниками проводилась большая экспериментальная работа в психологических лабораториях Европы и Америки и был опубликован ряд работ.

Он основан на том, что определенные факты и явления, будучи связаны ассоциациями, служат взаимными сигналами друг для друга и вызывают в сознании человека представления о соответствующих фактах из той же совокупности.

При этом различаются обычные ассоциации, которые основаны на явлениях повседневной жизни (так ассоциируются «молоток -гвоздь», «лампа — свет» и т.п.) и индивидуальные ассоциации, которые присущи только лицам, пережившим определенную ситуацию. Предполагается, что обычные и индивидуальные ассоциации легко дифференцировать. Так, на сигнал «молоток» лицо, не причастное к преступлению, обычно ответит «гвоздь», «стучать» или что-либо в том же роде. Преступник же, убивший свою жертву молотком, должен вспомнить о пролитой крови. Он затруднится в немедленном ответе либо назовет слово, связанное с совершенным преступлением.

Условием применения этого метода является предварительное составление с учетом обстоятельств дела списка слов-стимуляторов, на каждое из которых допрашиваемый отвечает первыми, пришедшими на ум словами.

В числе стимуляторов находятся критические слова, так или иначе связанные с событием преступления, и нейтральные, но необходимые для сравнения и контроля. Критические стимуляторы вызывают беспокойство у виновного, что отражается на быстроте реакции и содержании ответа.

Наряду с допросом подозреваемого (обвиняемого) авторы метода ассоциативных реакций рекомендуют проводить контрольное исследование лица, не имеющего отношения к расследуемому событию. Сравнительное исследование быстроты реакции на критические и некритические стимуляторы позволило установить, что реакции на некритические сигналы примерно стабильны и имеют незначительные отклонения. Напротив, быстрота критических реакций каждый раз различна, ибо самоконтроль допрашиваемого в этих случаях затруднен более эмоциональным отношением к вопросу и ответу.

Имеющиеся в зарубежной литературе рекомендации по практическому применению этого метода сводятся к следующему. Если, например, совершение преступления связано с использованием красных чернил и в ответ на слово «красный» названо слово «чернила», то это считается более подозрительным, чем, скажем, ответы «роза», «закат» или «шляпа». Должна также вызывать подозрение и реакция, которая лишена всякой связи с выданным сигналом (например, «красный — дуб»), ибо это свидетельствует о заранее подготовленном «дежурном» ответе на критическое слово -раздражитель.

Вариантом того же метода является получение «потока ассоциаций», когда допрашиваемый отвечает на сигнал не односложно, а свободно излагая систему фраз. Предложен и такой метод, когда испытуемый вставляет в прочитанное ему предложение недостающее слово, которое, как полагают авторы, виновный должен почерпнуть из своего преступного опыта.

Анализируя научную обоснованность и практическую применимость ассоциативного метода допроса, необходимо отметить следующее.

Условием его применения должна быть достаточно полная осведомленность лиц, ведущих расследование, об обстоятельствах преступления, чтобы правильно наметить слова-стимуляторы, относящиеся к делу. Между тем в начале расследования обстоятельства события, как правило, бывают известны весьма приблизительно.

Далее, не существует специфических реакций у очевидцев происшествия, отличных от реакций виновных лиц. Ассоциации тех и других могут оказаться сходными. К тому же вообще очень многие лица бывают осведомлены о преступлении из сообщений прессы, слухов и рассказов очевидцев. Вследствие этого их реакции мало чем будут отличаться от реакций виновного.

И, наконец, нельзя забывать, что в силу повторяемости жизненных явлений, способов совершения и сокрытия преступлений и сходства во многих чертах тех или иных обстоятельств в различных уголовных делах, человеческие ассоциации нередко становятся стереотипными. Соответственно их словесное выражение оказывается сходным у многих людей. Поэтому каждый допрашиваемый может реагировать на словесные сигналы как виновный и, наоборот, преступник, пользуясь ассоциациями-стереотипами, окажется вне подозрений.

Совершенствуя методы диагностики, зарубежные психологи в дополнение к ассоциативному эксперименту воспользовались приборами, регистрирующими физиологические параметры организма.

Постепенно были приняты на вооружение известные в медицинской клинике приборы, фиксирующие мышечные движения, колебания кровяного давления, пульса, дыхания, количества гемоглобина в крови, электропроводности кожи, биотоков мозга и прочее.

Так, за рубежом возникли полиграфы, получившие вначале рекламное название «лайдетектор» — обнаруживатель лжи. К середине тридцатых годов лайдетектор завершил свое триумфальное шествие и занял прочное место в полицейских органах армии, государственных учреждениях и частных фирмах США.

Процедура испытания на полиграфе близка к ассоциативному эксперименту, только в отличие от него допрашиваемый реагирует не на слова-раздражители, а на систему критических и нейтральных вопросов.

Избирательность и дифференцированность физиологических реакций испытуемого фиксируются регистрирующим устройством и указывают на безразличное или аффективное отношение к вопросам оператора.

В действительности полиграф является физическим прибором для выявления эмоциональных реакций любого типа, а не для обнаружения лжи. Ложь или правда — это этические и правовые понятия, никакими приборами их зарегистрировать нельзя.

В этой связи нужно заметить, что критика зарубежной практики в нашей литературе подчас носит поверхностный характер, когда говорят о лженаучных средствах и реакционных технических методах полицейской работы. Машина не может быть реакционной, прибор не бывает ненаучным. Он или работает — или не работает.

Такие приборы успешно используются для медицинской диагностики и контроля за физиологическим и эмоциональным состоянием космонавтов. Практика же применения их в процессе доказывания была единодушно осуждена отечественными учеными. Тем не менее, когда будет разрешена техническая проблема дистанционной регистрации психофизиологических состояний, с помощью бесконтактных датчиков, то есть без укрепления на теле человека специальных электродов (такая задача близка к осуществлению), может возникнуть вопрос об использовании полиграфа в оперативно-тактических целях.

Соглашаясь с тем, что поведение на допросе не является доказательством, некоторые юристы полагают, будто устность и непосредственность нашего процесса требуют оценивать показания с учетом поведения допрашиваемого.

Такой взгляд усматривается в рассуждениях Я.О. Мотовиловкера по поводу устности и непосредственности при оценке показания обвиняемого. «Возможность наблюдения за поведением обвиняемого, — говорит он, — является одним из условий оценки показаний».

В сущности это тоже означает признание доказательственного значения реакций допрашиваемого. Устность и непосредственность обеспечивают наиболее полную и тщательную проверку показаний. Однако их оценка ни в какой степени не может быть основана на том, что остается за рамками процесса.

Несмотря на то, что поведение допрашиваемого не имеет доказательственного значения, оно вовсе не безразлично для следователя. Тонкий наблюдатель способен иногда подметить и правильно понять признаки, указывающие на некоторые чувства, побуждения и намерения людей.

Причем основную роль играет здесь не общее состояние человека (волнение, смущение и пр.), оно может быть естественной реакцией на сам факт допроса, а изменение в его состоянии по ходу следственного действия: особое беспокойство или замешательство, вызванное определенным вопросом или предметом, стремление уклониться от освещения тех или иных обстоятельств дела, умолчание или отказ давать показания. Такие признаки служат своеобразными сигналами, указателями, которые имеют значение для построения правильной тактики допроса.

Поэтому вполне естественен интерес, проявляемый в специальной литературе к вопросу о том, как отличить виновного от невиновного не только по психофизиологическим реакциям, но и по более сложным формам поведения допрашиваемого.

Ф. Луваж высказывает по этому вопросу тонкие психологические соображения, указывая на следующие признаки:

а) реакция на прямое обвинение. Невиновный отвечает сразу отрицанием. Виновный держится выжидательно и ждет, чтобы допрашивающий «отстрелял весь свой запас патронов»;

б) повторное заявление о невиновности. Невиновный старается доказать это активно, постоянно обращаясь к отдельным вопросам и обстоятельствам дела, ссылаясь на факты, свидетелей и так далее. Виновный чаще всего пассивен, ограничивается простым отрицанием, без подробных высказываний, отвечает коротко, неточно, осторожно;

в) повторное возвращение к пунктам обвинения. Невиновный постоянно возвращается к пунктам обвинения, опровергая наиболее важные обстоятельства. Виновный не только старается избегать возврата к критическим вопросам, но и при постановке прямого вопроса пытается отодвинуть щекотливые обстоятельства на задний план, зная, что дискуссия может затронуть еще более неприятные детали и усугубить его положение;

г) указание на связь между преступлением и обычным поведением виновного. Невиновный доказывает, что преступление несовместимо с его обычным поведением, образом жизни, воспитанием, характером, темпераментом, положением в обществе. Виновный редко обращается к таким аргументам;

д) боязнь позора. Невиновный наиболее остро переживает последствия обвинения с точки зрения моральных факторов. Его беспокоит мнение начальников и друзей, положение семьи. Виновного беспокоит главным образом ответственность.

Однако и такого рода признаки могут быть полезны лишь в тактическом плане.

Психологические особенности поведения обвиняемого в суде обусловлены близостью окончательного решения дела, гласностью допроса, наличием веских уличающих доказательств, знакомством обвиняемого со всеми материалами предварительного расследования, которые в его присутствии и с его участием проверяются на суде, большей подготовленностью к защите. Действие этих факторов весьма многообразно и подчас противоречиво.

Так, находясь перед судом, обвиняемый испытывает большие опасения и беспокойство от непосредственной близости наказания и вместе с тем питает надежду на справедливое разрешение дела, если он не виновен или виновен не в той мере, как это признано на предварительном следствии.

Наличие веских уличающих доказательств и непосредственное ознакомление с ними в ходе судебного разбирательства оказывает повышенное воздействие на обвиняемого и препятствует даче ложных показаний. С другой стороны, знание материалов дела и упущений следствия облегчают подготовку ложных объяснений (или представление дополнительных доказательств невиновности). Гласность судебного разбирательства, играя огромную положительную роль, пробуждая нравственные чувства обвиняемого и повышая перед лицом общественности критическую оценку своих поступков, может вместе с тем в отдельных случаях действовать отрицательно, увеличивая чувство стыда и препятствуя даче правдивых показаний. Тесное общение с другими подсудимыми, присутствие в зале заинтересованных лиц также оказывает влияние на обвиняемого. В формировании его отношения к даче тех или иных показаний не последнее место занимает и участие в деле защитника.

Обстановка судебного заседания усложняет возможность психологического подхода к обвиняемому, тем более что в его допросе принимают участие многие лица, и каждый из участников процесса выполняет при этом свои специфические функции (особенно во время перекрестного допроса, когда объяснения допрашиваемого подвергаются испытанию со всех сторон в результате постановки вопросов и предъявления доказательств судом, обвинителем, защитником, а также другими обвиняемыми, их защитой и т.д.).

Все это приводит к переоценке обвиняемым тех выводов, которые ранее служили основой принятого решения, и нередко толкает его на изменение ранее данных показаний. В подобных случаях бывает очень важно уяснить, что именно побудило обвиняемого к изменению показаний. Только при этом условии можно правильно оценить те показания, которые давались прежде, и те, что даны позднее.

<…>