Сайт Юридическая психология
Классики юридической психологии

 
Пороховщиков П.С. (П.Сергееич)
Искусство речи на суде.

СПб., 1910.

 


Глава 3. Meditatio 66.


Готовясь к обвинению или защите, судебный оратор должен уяснить себе три вопроса:

1. Что произошло и почему произошло?

2. Что надо доказать присяжным?

3. Чем можно оказать влияние на их решение?

То, что надо доказать, есть главное положение или главный вывод речи; то, что может иметь влияние на решение присяжных, я, не гнушаясь старым сравнением, назову ее нервами. В теории главный вывод обвинения всегда один: подсудимый виновен в таком-то преступлении; главный вывод защиты также один: подсудимый в этом преступлении не виновен. Поэтому теоретически оба оратора должны доказать все условия, необходимые для такого вывода; но на практике задача суживается, и по большей части спорный пункт сосредоточивается где-нибудь на полпути, в доказательстве одного или нескольких отдельных положений, составляющих звенья общего логического рассуждения оратора; заключительный вывод подразумевается или указывается лишь в общих чертах. Возьмем пример. Подсудимый обвиняется в подлоге расписки на 12 тысяч рублей; подлог сделан искусно. Теоретически главное положение обвинения - подсудимый виновен в том, что подделал расписку; но возможно, что обвинитель ограничит свою задачу доказательством:

а) того, что подсудимый не имел в своем распоряжении 12 тысяч рублей, которые будто бы ссудил потерпевшему, и б) того, что, если расписка подложна, никто иной, кроме подсудимого, не мог совершить подлога. Главный вывод защитника в этом деле - подсудимый не совершал подлога; но защитник может ограничиться доказательством того, что расписка могла быть подделана другим лицом и подозрение против последнего представляется более основательным, чем против подсудимого.

Связь главного положения или вывода речи с тем, что я называю главными нервами дела, может быть очень близкой и более отдаленной. В упомянутом выше деле поручика ла Ронсьера, осужденного в 1835 году за покушение на изнасилование дочери начальника кавалерийского училища в Сомюре Марии Моррель, главный нерв защиты совпадает с одним из ее отдельных положений. Это положение - Мария Моррель лжет. Главный нерв - Мария Моррель страдает истерией и лжет не злонамеренно, а как больная. Эта мысль примиряет защитников Марии Моррель, то есть врагов подсудимого, с его защитниками; она указывает присяжным возможность оправдать подсудимого, не оскорбляя семьи девушки. В речи Н. П. Карабчевского по делу Николая Кашина, обвинявшегося в убийстве жены, главное (неверное) положение почти совпадает с главным (верным) нервом защиты: главное положение - убийство жены было единственным средством нравственного возрождения подсудимого, это неверно; главный нерв - убийство было средством его нравственного возрождения, это верно.- В деле доктора Корабевича (1ч. 1462 ст. и 1463 ст. Уложения о наказаниях) главное положение обвинения - девушка умерла от преступной операции, совершенной Корабевичем; главный нерв не в этом и даже не в том, что он вообще занимался такими операциями, а в том, что он делал их ради наживы; главный нерв целесообразной, хотя безнравственной, защиты заключался бы в том, что врачу трудно отказать женщине в противозаконной помощи.- В деле о подлоге завещания от имени штабс-капитана Седкова главное положение обвинения - Седков был мертв в то время, когда писалось завещание; главный нерв - подлог направлен против тех, кто имел и законное, и нравственное право на наследство, и в пользу той, которая не имела ни того, ни другого.

Главное положение составляет часть формального логического рассуждения о виновности подсудимого, это рассуждение составляется из ряда отдельных последовательных положений. Всякий может найти их чисто рассудочным путем, перебирая в обратном порядке части одного или нескольких силлогизмов. В действительности и этого не приходится делать, так как главный спорный вопрос и условия его решения почти всегда сами бросаются в глаза. Не то - нервы дела; они могут быть совсем в стороне от логического рассуждения; чтобы находить их, нужен живой ум и знание людей.

Указанные выше три разветвления работы в приготовлении оратора к судебному состязанию тесно связаны единством его цели. Вследствие этого, а равно и по свойствам человеческого мышления, останавливаясь мысленно на той или другой из этих трех задач (изучение дела, разбор доказательств, разбор средств убеждения), оратор не может вполне забыть о прочих; они сталкиваются и переплетаются у него в голове. В этом нет беды, но, чтобы твердо владеть оружием в предстоящем бою, оратор должен ясно разделить их с самого начала.

Поиски истины

Само собою разумеется, что следует начать с педантичного изучения предварительного следствия. Следует уяснить себе и твердо запомнить все обстоятельства дела, не различая крупных фактов от мелочей, ибо заранее нельзя знать, что окажется важным и что лишенным значения. "Первая, азбучная обязанность публичного обвинителя,- говорит М. Ф. Громницкий67, - изучение дела по предварительному следствию. Изучение это, безусловно, должно быть самое внимательное, всестороннее, от первой страницы до последней, без пропуска самой с виду ничтожной бумаги из полицейского, например, дознания или из каких-либо приложений к делу. Самая ничтожная бумага может неожиданно служить на суде материалом в разъяснение обстоятельств дела, может дать указание на сильные или слабые стороны защиты, может дать, наконец, иное освещение имеющим значение в деле фактам". Указания эти, конечно, в равной мере применимы и к защите.

Изучив акты следствия, узнав все то, что дано, оратор должен по возможности найти ответы на все существенные недомолвки следователя, вольные и невольные. Знать дело - вовсе не значит знать, что было. Теперь только начинается настоящая работа. Есть по-своему счастливые люди, для которых все сразу бывает ясно; это люди, которых счастье служит их противнику; для других чуть не каждая страница дела бывает полна загадками. Это тоже крайность. Будьте умеренно любопытны и разумно недоверчивы. Он убил и утверждает, что убил по злобе. А что-то говорит вам, что была другая причина; он откровенно рассказывает обо всем, но не хочет сказать о двух днях за неделю до события; почему? где он был? что делал? Факты дела подсказывают, что поджечь должен был тот; почему поджег этот? Два свидетеля дают правдивые и согласные показания; почему так резко противоречат они друг другу в одном незначительном обстоятельстве? Такие вопросы не должны оставаться без ответа. Но как найти ключи к этим разнообразным загадкам?

Я не думаю, чтобы можно было научиться проницательности, но полагаю, что можно приучить себя к последовательности в размышлении и что это весьма важное условие успеха для нас (хотя оно и не соблюдается большинством). Вспомним знаменитое в свое время "Великое Искусство" Раймунда Луллия, столь увлекавшее впоследствии удивительного Джордано Бруно. Оно было основано на механическом сочетании различных основных понятий, расположенных схематически на концентрических кругах, вращавшихся независимо один от другого. Система Луллия, как всякое искание абсолютного знания, давно забыта наукой; но мне представляется, что метод "Великого Искусства" может быть не совсем бесполезным для судебного оратора.

Каким образом? Это будет видно ниже; прежде чем искать удачного сочетания фактов, нужно знать самые факты. Поэтому первое правило meditationis - размышления о речи - заключается в том, чтобы уяснить себе данные предварительного следствия.

1. Спросите себя, что было: quis, quid, ubi, quibus auxiliis, cur, quomodo, quando? Кто, что, где, когда, с какой целью, каким способом, с какими соучастниками? Каждое из этих обстоятельств может осветить вам ту или иную сторону дела. Отделите соучастников друг от друга; определите точно, что и почему, с какой целью сделал каждый из них.

В книге "De Inventione"68 Цицерон говорит: "Чтобы легче найти нужные соображения, следует как можно чаще обдумывать как свое объяснение события, так и объяснение противника (переведя на наш язык, можно сказать: сравнить данные, установленные предварительным следствием, с объяснениями обвиняемого) и, отметив сомнительное в том и другом, обдумать: почему, с какой целью, с какими шансами на успех было совершено преступление; почему был избран именно этот способ, а не другой; почему исполнителем был этот, а не тот; почему действовал виновник один или почему избрал такого пособника; почему не было сообщников преступления, почему был сообщник, почему был именно этот" и т. п. Посмотрите, как много дали обвинителю в деле о подлоге акций Тамбовско-Козловской железной дороги размышления о том, почему сообщниками зачинщика Колосова явились Феликс и Александр Ярошевичи.

 

* * *

2. Отделите установленные факты от сомнительных и от неизвестного.

По свойству всякой человеческой работы, и особенно по условиям деятельности наших следователей, в протоколах предварительного следствия почти не бывает достоверного. У нас есть превосходные следователи и бывают предварительные следствия, в которых видны не только выдающийся ум и настойчивая работа, но и важнейшее искусство неискоренимо закреплять на бумаге установленные обстоятельства. Таково, например, предварительное следствие по второму делу доктора Корабевича. Про такие дела можно сказать, что они не только созданы следователем, но им же главным образом и проведены до конца, то есть до ответа присяжных. Обвинителю остается только смотреть за тем, чтобы не повредить делу каким-нибудь промахом, защите - играть на случайностях в составе присяжных или коронных членов присутствия. Но таких дел у нас очень немного. Во многих случаях предварительное следствие бывает хуже полицейского дознания; по большей части его можно назвать только посредственным. Если в деле есть акт осмотра пожарища, несомненно, что был пожар; но если по протоколам два свидетеля удостоверяют, что заметили сильный запах керосина, не удивляйтесь, когда на судебном следствии один заявит, что никакого особенного запаха не было, а другой - что пахла тряпка, которой кухарка вытирала жестянку для керосина. Если в деле есть акт вскрытия женского трупа, нет сомнения, что женщина умерла, но если трое экспертов категорически доказали, что умершая не могла повеситься, не удивляйтесь тому, что трое других столь же решительно докажут присяжным противное и один или двое из числа первых согласятся с ними. В Петербурге был случай, когда защитник взял в руку нож - подсудимый обвинялся в покушении на убийство - и двумя пальцами согнул его пополам: следователь не заметил, что лезвие было жестяное.

Возвращая председателю вопросный лист по делу об убийстве Александра Мерка (1908 г.), старшина присяжных спросил, может ли он от лица всего их состава заявить, что они возмущены непозволительной небрежностью предварительного следствия. По своему содержанию это преступление представляло завлекательнейшую задачу для добросовестного следователя; это было одно из самых интересных дел в Петербурге за последнее время; по милости судебного следователя своим оправдательным приговором оно обратилось в издевательство над правосудием и над смертью ни в чем не повинного юноши. Подобных дел у нас, к сожалению, бывает слишком много.

Итак, общее, основное правило при изучении предварительного следствия таково: достоверно только то, что на таком-то листе дела написано то-то; в каждой строке может оказаться ошибка. Обстоятельство это имеет практическое значение при составлении речи: в основную схему ее могут быть введены только вполне надежные факты.

Конечно, судебное следствие может и независимо от ошибок следователя изменить многое в предварительном. Но в каждом деле здравый смысл укажет оратору, что можно считать достоверным и где следует допустить возможность ошибки. Можно доказать, что пешеход двигался быстрее всадника, что грамотный намеренно делал ошибки в правописании, здоровый притворился сумасшедшим; что одаренный слухом мог не слыхать, что зрячий не мог видеть. Но нельзя доказать, что предельная скорость человека больше предельной скорости лошади, что безграмотный человек может соблюдать орфографию; что душевнобольной одновременно страдает прирожденным идиотизмом и паранойей, что глухой слышит или слепой увидал. Можно утверждать, что человек, одаренный хорошей памятью, забыл что-нибудь, но нельзя доказать, что он не знал о данном факте, если он собственноручно написал о нем другому; можно доказать, что левша застрелился правой рукой, но нельзя доказать, что он застрелился, если у него оказалось три раны и каждая должна была вызвать мгновенную смерть.

 

* * *

3. Не удовлетворяйтесь готовыми объяснениями фактов. Все ошибаются: и потерпевшие, и полиция, и свидетель, и следователь. В 1902 году в Англии одна женщина была осуждена за убийство своей хозяйки. На суде было установлено, что в доме не было никого, кроме убитой и подсудимой, и что все окна и двери были заперты изнутри. Однако из позднейшего признания одного из настоящих двух убийц выяснилось, что они проникли внутрь дома по доске, перекинутой через узкий переулок из окон верхнего этажа соседнего дома в верхний этаж дома убитой, и, совершив убийство, скрылись тем же способом69. Как не сопоставить этого случая с делом об убийстве генеральши Болдыревой? Одной из неопровержимых улик против Александра Тальма признавалось то обстоятельство, что в квартиру покойной нельзя было проникнуть иначе, как со двора. Тальма был присужден к каторге, а через три года Александр Карпов на глазах у судей и присяжных без труда пролез в форточку окна, выходившего из спальни Болдыревой в соседний переулок. По этим примерам можно судить о том, какие грубые ошибки могут делать и опытный следователь, производящий следствие под наблюдением прокурора окружного суда, и присяжные заседатели, руководимые осторожнейшим английским судьей. Признания людей осужденных часто открывают, что действительные подробности преступления во многом отличались от того, что казалось бесспорным на суде. В известной книге английского судьи W. Wills "An Essay on the principles of Circumstantial Evidence" приведены многие случаи судебных ошибок, поучительные для всякого обвинителя и защитника70.

 

* * *

4. Ищите внутреннюю связь событий. Помните, что ее объяснение заключается именно в тех фактах, которые кажутся необъяснимыми или безразличными. Иногда для этого нужна большая проницательность, иногда трудность заключается в том, что объяснение слишком просто. В известном рассказе Эдгара По "Убийство на улице Морг" несколько человек, слыхавших один и тот же звук, принимают его за восклицание, произнесенное на чужом языке; при этом каждый новый свидетель называет новый язык. Эти показания противоречат друг другу; противоречие кажется необъяснимым, но оно объясняется тем, что свидетели слыхали голос обезьяны, а не человека. Конечно, угадать это нелегко. В том же рассказе всех сбивает с толку нечеловеческая жестокость убийства; между тем она-то и указывает, что оно совершено не человеком; это просто.

Не торопитесь признавать факты безразличными. Коль скоро вы говорите: подсудимый почему-то пошел туда-то, свидетель почему-то ушел, потерпевший почему-то не говорит об этом, остановитесь и постарайтесь объяснить, почему. Подумайте, не объясняются ли все эти сомнения одним общим ответом.

Ищите незримого виновника. В другом рассказе Эдгара По - "Тайна Марии Роже" расследование преступления затрудняется тем, что убийца, чтобы навести полицию на ложный след, печатал вымышленные сведения в газетах. Известно, что рассказ этот написан по поводу действительного происшествия: Эдгар По разгадал прием убийцы и направил розыски против виновного. Но и менее блестящие люди могут сделать не хуже того, что сделал гениальный писатель. Зимой 1909 года в Петербурге разбиралось дело крестьянина Ивана Харитонова, обвинявшегося в убийстве крестьянина Жукова. В деле было четыре факта: 1) мать зарезанного Жукова запретила своему другому сыну разыскивать убийцу из опасения, чтобы не убили и его, 2) перед самым убийством убитый ранил ножом некоего Михаила Сатану, любовница которого указала на подсудимого Харитонова как на виновника; этот Сатана скрылся и остался неразысканным; 3) двое свидетелей давали указание на виновность третьего, по-видимому, вымышленного лица и 4) подсудимый признал себя виновным при первом допросе, но при дальнейшем производстве следствия отказался от своего признания. Эти факты противоречили один другому, и прямая улика - сознание - могла погубить подсудимого. Защитник, молодой человек, сумел найти скрытую связь между фактами. Он сказал присяжным: убийца - Михаил Сатана; подсудимый взял на себя вину, чтобы отвлечь подозрение от влиятельного товарища; свидетели знали это, но, как и мать убитого, боялись настоящего убийцы; а вместе с тем они знали, что полиция остановилась на ложном следу; Харитонов был арестован; чтобы спасти невинного, не выдавая виновного, они назвали третье, вымышленное и потому никому не опасное лицо.

Обсудите обстоятельства, благоприятствовавшие преступлению и затруднявшие его совершение.

 

* * *

5. Найдите для каждого факта то освещение и объяснение, которое наиболее выгодно для вас, для вашего противника. Цицерон учил: "Выслушав своего клиента, я вступаю с ним в спор от имени его противника; он возражает и, таким образом, высказывает мне все, что ему кажется полезным для дела; когда он ушел, я воплощаю в себе три лица: себя, своего противника и судью, всячески стараясь быть вполне беспристрастным". Это важно не для того, чтобы предугадать доводы противника, а чтобы проверить прочность своих.

 

* * *

6. Отделите более значительные факты дела, расположите их в последовательности по времени и, остановившись на каждом, посмотрите кругом, посмотрите назад, посмотрите вперед. Поставьте себя в положение подсудимого и взгляните вокруг него его глазами перед преступлением, в момент преступления, после него; сделайте то же по отношению к каждому из соучастников, к пострадавшим, к свидетелям, роль которых для вас не вполне понятна. Уясните себе вероятные поступки, встречи и переговоры преступника с жертвой или соучастников преступления между собой в разное время; обратите внимание на то, не переменились ли взаимные отношения их после преступления.

Отношение участников события к отдельным фактам в разные моменты имеет большое значение. В грубых обманах, например, в подлогах под предлогом учета дружеских векселей, в злоупотреблениях с денежными залогами, в обыкновенных мошенничествах и растратах обычным доводом защиты бывает утверждение, что потерпевший не был обманут, а добровольно соглашался на известные операции по небрежности или по расчету. Это доказывается тем, что подсудимый не мог бы решиться на столь грубый обман, а потерпевший не мог бы не заметить его. Но если перенестись к тому времени, когда обман еще не был обнаружен, доверчивость потерпевшего становится не только допустимой, правдоподобной, но и вероятной, а иногда и очевидной.

 

* * *

7. Меняйте предполагаемые условия места и времени.

Это может открыть вам то, что заинтересованные люди сумели скрыть от следователя. Действительность факта определяется его совпадением в пространстве и времени; причинная связь двух фактов, кроме того,- их последовательностью. В 12 часов 1 января 1909 г. я мог быть на любой улице Петербурга; но если в это время я был на углу Морской и Невского, то ни в каком другом месте быть не мог. Чтобы найти обман или ошибку в толковании фактов, может быть достаточно изменить одно из упомянутых условий или изменить последовательность событий. Ольга Штейн распространяла слух об открывшемся будто бы для нее миллионном наследстве во Франции; в подтверждение этого вымысла она составила подложную телеграмму на свое имя от имени консульства. Подлог был сделан так грубо, что бросался в глаза при первом взгляде; его нельзя было не заметить. Судившийся вместе с Ольгой Штейн бывший присяжный поверенный фон Д. обвинялся, между прочим, в покушении на мошенничество посредством этой телеграммы. Он доказывал свое добросовестное заблуждение тем, что, убедившись из разговоров с другими лицами в ее подложности и поняв обман, он немедленно заявил об этом одному из высших чиновников Министерства иностранных дел. На следствии было установлено, что он грозил своей соучастнице заявить о подлоге министру юстиции и в Министерство иностранных дел прежде разговора с людьми, убедившими его в подложности телеграммы. Таким образом, выяснилось, что он грозил доносом, потому что знал о подлоге, а не пошел с доносом вследствие того, что узнал о нем.

Доктор Корабевич не отрицал противозаконной операции, от которой умерла его пациентка; факт операции входил в его защиту; но он утверждал, что она была совершена другим врачом не у него в кабинете, а в убежище акушерки Гертнер.

 

* * *

8. Ищите противоречий в фактах, не согласных с вашим пониманием дела.

В деле Ольги Штейн было установлено, что фон Д. в продолжение нескольких месяцев носил у себя в кармане упомянутую выше подложную телеграмму и показывал ее разным лицам, выражая уверенность в том, что наследство действительно существовало; на суде он заявил, что считал телеграмму подлинной. Один из потерпевших, Зелинский, показал, что, когда в разговоре, происходившем у него на квартире, он указал фон Д. на явную несообразность уверений Ольги Штейн об этом наследстве, тот не поверил ему; когда же, после долгих рассуждений свидетеля, фон Д. понял наконец, что был обманут, он схватился за голову, стал рыдать, говорил, что лишается чести, и, потеряв сознание, упал на диван; чтобы вернуть ему силы, свидетель дал ему стакан кофе. Защитник фон Д. спросил Зелинского, не было ли все это комедией; свидетель с очевидной искренностью сказал: нет; это было действительное отчаяние и настоящий обморок. На другой день суд огласил показание неявившегося свидетеля - присяжного поверенного Бентковского. В этом показании значилось, что фон Д. приходил на квартиру Бентковского и показывал ему телеграмму о парижском наследстве; взглянув на нее, Бентковский сразу заметил, что текст ее написан по подчищенному месту; он сказал об этом своему посетителю; фон Д. "был страшно поражен, подбежал к окну... рассматривал телеграмму и, убедившись, по-видимому, в справедливости догадки о подлоге, опустился на кресло со словами: "Теперь я все понимаю; если бы вы знали, что я потерял! все пропало, все!" Сидя в кресле, фон Д. почувствовал себя дурно, и свидетель должен был дать ему воды. "Он производил впечатление человека, глубоко и неожиданно пораженного". Нет сомнения, что если бы этого свидетеля спросили, не комедия ли это, он, как Зелинский, сказал бы решительно: нет. Оба свидетеля давали вполне правдивые показания; оба удостоверяли факты, в отдельности вполне правдоподобные; но сопоставление этих фактов приводило к явному противоречию. Если фон Д. был поражен неожиданным для него открытием в квартире Бентковского, он не мог быть поражен тем же открытием у Зелинского, и наоборот. Чем более естественным казался тому и другому обморок фон Д., тем выше следует ценить его сценические способности. Он, несомненно, лгал или тому, или другому, а другие обстоятельства указывали, что лгал обоим. Назовите это психологией, назовите здравым смыслом - все равно; это - неопровержимая улика, и, так как фон Д. выманил посредством этой телеграммы деньги у своего знакомого после своих обмороков, одно это обстоятельство доказывало преступление.

 

* * *

9. Примите во внимание то, чего не было.

В плохом рассказе посредственного современного писателя обстановка происшествия заставляет предполагать преступление; на самом деле человек убит лошадью. В разговоре героя с полицейским сыщиком встречается остроумное замечание:

"Обратите внимание на замечательный случай с собакой".- "Позвольте, с собакой ничего не случилось".- "В этом-то и заключается замечательный случай".

Собака не лаяла, потому что не чужой человек, а свой тренер хотел увести лошадь из хозяйских конюшен, и лошадь убила его.

В речи о подлоге завещания от имени штабс-капитана Седкова обвинитель говорит: "Если утром с мужем сделался только припадок, то он должен был поразить жену своею продолжительностью. Он должен был напомнить о входящей в дверь смерти. Но где же естественная в таком случае посылка за священником, за доктором, где испуг, беспокойство, тревога?"

То, чего не было!

В 1872 году в Лондоне Эдуард Кларк, впоследствии генерал-атторней, защищал Патрика Стонтона, обвинявшегося вместе со своей женой, свояченицей и братом в предумышленном убийстве слабоумной жены последнего, жившей в доме Патрика и умершей, по заключению врачей, голодной смертью.

Оратор разбирает показания главной свидетельницы, горничной Клары Броун, о небрежном уходе за покойной в мельчайших подробностях и приводит факты, опровергающие некоторые части ее показаний. Затем он говорит:

"Итак, все, что говорила Клара Броун об уборке комнаты, о чесании волос, рукомойнике, кровати, о постельных принадлежностях, все это исчезает из дела. И разве положение вещей, как оно косвенно вытекает из показания Клары Броун, не является сильным опровержением всего рассказа?"

"Рассказ этот, по моему мнению, не так важен тем, что она говорит, как тем, чего она не говорит. Если вам предлагают признать, что намеренно или по небрежности эту бедную женщину заморили голодом в то время, когда она жила в доме Патрика Стонтона, что намерение это приводилось в исполнение в течение продолжительного времени, то что должны были бы вы найти в объяснениях Клары Броун? Не должны ли бы вы услыхать, что Гарриет Стонтон просила Клару Броун доставать ей еду? Не должны ли бы вы услыхать, что она пыталась бежать? Не должны ли бы вы услыхать, что сама Клара Броун помогала ей и доставляла ей пищу, когда супругов Стонтонов не было дома? В показании Клары Броун нет ни единого слова о том, чтобы Гарриет Стонтон жаловалась на голод; есть только указания на жалобы, что ей не дают есть досыта; притом эти жалобы, судя по рассказу Клары Броун, повторялись лишь от времени до времени. В деле нет никаких указаний на такие жалобы или на попытку бежать, а также нет - и я очень прошу вас запомнить это обстоятельство потому, что оно особенно важно по отношению к заключению врачей,- в показаниях Клары Броун, нет ни слова о каких-либо жалобах госпожи Стонтон на страдания или на болезнь и нет требования ее о том, чтобы к ней был приглашен врач"71.

Во второй своей речи по делу ла Ронсьера Ше д'Эст Анж говорил: "Отчего не кричала она? - восклицал мой противник.- О! бедная девушка хотела схоронить в вечном молчании опозорившее ее преступление; она укрывалась своим девическим стыдом. Покрывая свой позор и свою наготу, она говорила: меня видели!.. Это возможно. Раз преступление было совершено, возможно, что она решилась молчать. Но, я спрашиваю, ранее, до преступления, когда ей еще нечего скрывать, когда она, напротив, должна всего бояться, отчего тогда не кричит она? Если она находит в себе мужество, чтобы защищаться, присутствие духа, чтобы все видеть, все слышать, все запомнить, отчего же не кричит она? Вот о чем я вас спрашиваю, и все ваше красноречие не в силах дать мне ответа".

"А мисс Аллен?"

"Удивительно крепко спит мисс Аллен. Весь этот шум, этот страшный шум не может разбудить ее. Вся эта борьба, со всеми ее подробностями, возгласами, происходила тут, в нескольких шагах от нее, почти в самой ее комнате; дверь сначала была открыта, потом едва притворена; и она ничего не слыхала. Боже мой! Мария зовет на помощь! Бегите, бегите! О ужас! запирают дверь, эту дверь, которая всегда остается открытой; раздаются два голоса!.. Два голоса! Несчастная Мария! Ее оскорбляют, ее хотят убить! Бегите, стучитесь в дверь, зовите на помощь, кричите! Да кричите же, мисс Аллен!.."

"Ни звука!.."

Нетрудно представить себе впечатление слушателей при этих словах. То, чего не было, также может быть доказательством, и доказательством неотразимым.

Таковы некоторые из руководящих указаний в поисках истины; конечно, у каждого оратора найдутся и другие приемы этого рода.

Картины

Наряду с размышлениями о загадках дела, надо думать и о картинах, необходимых для речи. Эти картины создаются эпизодами самого дела. Но как быть, если в деле нет картинных эпизодов? Чего же проще? Надо сочинить их. Представьте себе виновников драмы и пострадавших от нее, их окружающих, родных и близких при встречах задолго до преступления, в разные дни после того, как оно было обнаружено, перед судом и после суда. Уясните себе их вероятные поступки, угрозы, обещания и попреки при этих встречах; рисуйте их сытыми и голодными, озлобленными и любящими. Подсудимый - разорившийся богач; перенеситесь с ним в утраченную роскошную обстановку; он создал себе состояние; верните его в былую нищету. Вы будете говорить о мошенничестве - возьмите встречу, где сказались дружба и лицемерие, доверие и ложь обманутого и обманщика; о поджоге - изобразите хозяина-поджигателя днем у его кассы за счетами и книгами и ночью у той же кассы с фителем и спичками в руках; в первую картину внесите все его расчеты о выгодах поджога; во второй сравните потревоженное и заботливо унесенное золото с жильцами соседних квартир, безмятежно спящими рядом с крадущимся пламенем...

Вы говорите об убийстве невесты - представьте обряд венчания, как рисовала его себе погибшая девушка или отец ее, и его горе над ее могилой... Идите из леса в город, из петербургских улиц в деревню, из барского особняка в кабак и в ночлежный дом, из уютного угла, согретого и освещенного домашними радостями, к тюремным воротам, где в зимнюю вьюгу, застыв от холода и отчаяния, стоят мать и дети, лишенные своего кормильца. Ищите в этих воображаемых и действительных сценах таких случайностей, которые в сочетании с теми или иными подробностями дела дали бы вам новые, эффектные картины.

Просмотрите речь С. А. Андреевского по делу Андреева, прочтите речь Цицерона "De Suppliciis"72, и увидите, что достигается этим; ищите сами и вы изумитесь удаче ваших поисков.

Некий Ласточкин, заведовавший уличной продажей газет в Москве, растратил несколько тысяч рублей, данных ему разносчиками на ведение предприятия. Обвинитель сказал: "Я смотрел на этих людей, которые теперь протягивают вам руку за помощью, и думал, что раньше когда-то видел их. Я видел их на московских перекрестках и мостовых, в дождь и в холод, у подъезда московских ресторанов, в которых Ласточкин проживал с женщинами их трудовые деньги, заработанные ими не для себя, для их голодных детей и жен".

Отнюдь не следует думать, что характерные эпизоды можно брать только среди фактов, установленных на суде. Напротив того; это большею частью бывают именно такие эпизоды, которые недоступны взгляду следователя, присяжного и судьи, потому что они боятся света. Притом то, что присяжные слыхали и видали сами, уже и неинтересно для них. А если оратор сумеет показать им то, что от них хотят утаить, они охотно послушают его. Бывает разве в действительности, чтобы хозяин просил приказчика поджечь застрахованный товар в незастрахованном доме в присутствии своего домовладельца и местного полицейского пристава? Станет ли подпольный адвокат учить нанятого пропойцу его показаниям на суде в присутствии участкового товарища прокурора?

В Московском суде разбиралось дело об отставном рядовом гусарского полка Семенове, обвинявшемся по 1532 ст. Уложения. Он служил в качестве дворника у скромного чиновника-вдовца, семья которого состояла из старухи-матери, почти впавшей в детство, девушки-дочери и дальней родственницы, сорокалетней старой девы, слепой. Вполне сложившись физически, Марья И. в умственном отношении развивалась медленно; свидетели в один голос удостоверили, что в 14 лет она была совершенным ребенком; поведение ее на суде при передаче некоторых безобразных обстоятельств было так свободно, что эта непринужденность могла объясняться или невероятной развращенностью, или полной наивностью. Отец ее проводил на службе целые дни и возвращался домой поздно вечером; надзор за девушкой со стороны дряхлой старухи-бабки и слепой тетки был слабый. Ее увлекали фельетонные романы и страсть к театру; с другой стороны, она почти никогда не отлучалась из дому. Семенов, зная, что у девушки есть приданое, решил соблазнить ее, чтобы затем вынудить отца отдать ее за него замуж. Красивый и умный мужчина, он воспользовался благоприятными условиями, чтобы распалить воображение девушки рассказами о своей блестящей службе в гвардейском полку и картинами мнимой роскоши, ожидавшей ее после свадьбы; девушка сильно привязалась к нему и совершенно подчинилась его влиянию. Когда ее отец прогнал дворника за пьянство, она по первому требованию бежала к нему из родного дома. Семенов отвез ее в одну из подмосковных деревень и там, в ночлежном доме, лишил ее невинности. Затем, чтобы снять с себя ответственность за обольщение, он убедил ее в ту же ночь написать ему длинное письмо, в котором она якобы еще из дому умоляла его не покидать ее и взять с собою. Письмо это было переполнено самыми ласковыми обращениями и излияниями любви: "Милый, дорогой мой,- писала она,- я мучаюсь ужасно, я знаю, что ты уходишь, я боюсь, что ты не исполнишь своего обещания и не возьмешь меня с собою. Дорогой мой! Не брось меня здесь, я без тебя жить не могу, меня мучит тоска. Бери же, бери меня скорей..." и т. д.

Обвинитель прочел целиком все это письмо, оттеняя полной искренностью все нежные выражения, как бы забыв о назначении этих вымышленных признаний. Присяжные насторожились, один из членов суда встревоженно закачал головою; казалось, что товарищ прокурора намеренно губит дело. Он окончил чтение и, слегка понизив тон, заговорил голосом, отражавшим более глубокое волнение: "Вы знаете,- сказал он,- в какую минуту и для чего было написано это письмо. Девушка, никогда не покидавшая родительского крова, выросшая и воспитанная, как в монастырской келье, была брошена на грязную койку ночлежного дома, рядом с пьяницами и бродягами; в этом притоне, в то время, когда за стеною раздаются песни и ругательства ватаги воров и публичных женщин, грубый развратник внушает только что опозоренной им девушке письмо, которое должно снять с него вину за его возмутительный поступок. И что же? Стараясь всеми силами очернить себя, стремясь всячески подчеркнуть свое падение, ложно обвиняя себя в том, что она будто бы сама навязалась соблазнителю, эта девушка в каждой строке, в каждом слове выказывает свою нравственную чистоту, свою детски наивную любовь и полное подчинение своего ума и сердца развратителю".

Весь драматизм этого дела выражен этой яркой бытовой картиной и тонким психологическим штрихом.

Итак, и отдельные образы, и общие картины найдутся без труда. Как рисовать их? На тысячу ладов! Примерьте несколько раз, и без труда найдется нужный прием.

Если свидетель, бывший очевидцем известного происшествия, передает о нем в живом рассказе, то его показание следует оставить неприкосновенным. В исключительном случае оратор может повторить его дословно; но отнюдь нельзя пересказывать такого показания, как постоянно делают у нас; в этом пересказе описание уже теряет свою яркость.

Два подростка, двенадцати и четырнадцати лет, обвинялись в поджоге магазина с застрахованным товаром по подстрекательству владельца; оба сознались на судебном следствии, и один из них передал разговор их между собой, когда они остались на ночь в пустой лавке для исполнения хозяйского поручения.

- Васька!

- Что?

- Хозяин велел поджечь товар...

- Что ты врешь?

- Чего вру? Велел...

- Страшно...

- И мне страшно. Велел... и т. д.

Мальчик говорил отрывистым, испуганным шепотом, не глядя на присяжных. Он, видимо, переживал вновь свое состояние перед поджогом; казалось, и тут его колотила лихорадка. Обвинителю, конечно, оставалось только повторить это признание слово в слово. Если бы присяжные собственными глазами видели, как мальчики разложили тряпки, стружки, разлили керосин и подложили огонь, они не испытали бы того волнения, какое вызвал в них рассказ жалкого ребенка.

В большинстве случаев, однако, свидетели дают отрывочные и бесцветные объяснения, неудачные ответы, а не картины. Не всякому дано и не всякий обязан быть искусным рассказчиком; оратор обязан обладать этим нехитрым уменьем. Когда факты картинны сами по себе, их надо передать с полной непосредственностью, как можно проще; если в событии недостает красок, оратор должен найти их.

В маленькой усадьбе, на краю города, жила старуха с девушкой-прислугой и дворником. К ним пришел ночевать знакомый мужик; его поместили в дворницкой. Ночью он убил дворника и стал ломиться к женщинам; старуха в испуге металась по сеням, девушка ухватилась за расшатанную дверь и прижалась к косяку, чтобы удержать ее на запоре. Убийца разбил стеклянный верх двери, просунул руку в отверстие и, поймав несчастную за волосы, тянулся к ней с топором в другой руке. Обвинитель говорил это присяжным так, как написано здесь; он только понизил голос и под влиянием волнения говорил с расстановкой; но в зале прошел холод ужаса. Всякий искусственный прием мог бы только ослабить впечатление.

В этих простых описаниях сильных сцен следует иметь в виду одно: чтобы произвести впечатление, они не должны быть слишком кратки. Но подробностей не надо; они уже известны слушателям, и картина, которую вы рисуете, сложится в их воображении по двум-трем чертам.

Если событие яркое, но обыкновенное, описание должно быть заменено быстрым наброском.

Возьмем одно из тех многочисленных дел, где истина остается недоступной ни суду, ни прокурору, ни присяжным. Юноша Александр Мерк увлекся молоденькой мастерицей Антоновой. Его родители сдали ей комнату у себя в квартире. Потом он охладел к ней, а его дядя по матери, Никифоров, страстно влюбился в нее. Девушка дошла до такой ненависти к Мерку, что требовала от Никифорова яда для отравы, и кончила тем, что ценою своей любви выманила у него револьвер. Ночью 31 декабря 1906 г. они втроем встречали Новый год; в два часа ночи Антонова прибежала в дворницкую и заявила, что Никифоров в ссоре застрелил Мерка. Следствием было установлено, что во время убийства у Никифорова и Антоновой было два револьвера; один из них исчез. Никифоров утверждал, что убийство было совершено им без соучастия Антоновой; но они были преданы суду по 13 и 1452 ст. Уложения. Как передаст обвинитель сцену преступления? Конечно, без затруднения. Что там было? - спросит он; если бы кто из нас был случайным свидетелем смерти Александра Мерка, что увидал бы он? Двух мужчин и девушку за ужином в известной вам домашней обстановке. Принужденная веселость разговора, смутная тревога юноши, может быть, предчувствующего конец, неподвижность другого полупьяного собеседника; раз-другой - злобный огонек нетерпения в глазах девушки, и вдруг - у нее в руке револьвер. Выстрел, другой, и раненый юноша хватается за голову. Представим себе, что у обвинителя твердо сложилось убеждение, что стреляли оба: и Никифоров, и Антонова. Это подтверждалось пропажей второго револьвера; скрыть его можно было только с целью утаить, что из него также был произведен выстрел. Вместо слов: у нее, обвинитель сказал бы: у обоих, и в приведенных выше трех строках также было бы сказано все, что нужно. Ибо надо только указать направление и дать толчок воображению слушателей; остальное - их дело. В обоих случаях убийство рисуется перед глазами быстро, живо, отчетливо; воображение не стеснено навязчивой точностью описания и потому работает свободно и легко. Несомненно, что каждый из присяжных увидал бы сцену не так, как все прочие. Но каждое из четырнадцати изображений, отличаясь в мелочах, своими существенными чертами вполне будет соответствовать словам прокурора. Этого мало. Присяжные знают, что обвинитель не может сказать им, кто попал, кто промахнулся. Но обвинитель убежден, что нравственной виновницей была женщина; тогда ранее отмеченные им факты и соображения сами собою подскажут воображению присяжных, что она стреляла спокойно, наведя дуло на ненавистного юношу, стреляла, чтобы убить, а пьяный сообщник ее стрелял наудачу, стрелял, не зная, для чего. Возьмем ту же сцену с точки зрения защиты. Вы знаете, господа присяжные заседатели, что на столе закуска и водка; все пьют, чокаются, поздравляют один другого с наступающим Новым годом; совершенно издерганный нравственно Никифоров пьет много; Мерк раздражителен и также не вполне трезв; Антонова болезненно возбуждена. Одно какое-нибудь случайное слово, резкий ответ, может быть, вызывающий смех Антоновой, и вдруг - удар ей в лицо. Мгновение, и за ударом выстрел, и... пьяный Никифоров до сих пор не в силах отдать себе отчет о том, как выхватил револьвер, как нажал на спуск.

Опытные ораторы всегда, когда можно, избегают точных описаний в драматических местах. Если же этого требует дело, то есть когда фактические подробности являются доказательством или подтверждением известного положения обвинения или защиты, описание более походит на медицинский акт, чем на картину. Так, конечно, и должно быть, ибо в этих случаях оратор обращается не к фантазии, а к рассудку слушателей. Образцом этого является описание последней сцены в речах обвинителя и защитника по делу об убийстве статского советника Чихачова.

О непрерывной работе

Заметьте, читатель, что вся указанная выше работа должна быть сделана на ногах, когда вы бродите по улицам или шагаете из угла в угол по своей комнате. А теперь надо взяться за перо. Напишите каждое основное положение на отдельном листе бумаги в виде заглавия и затем записывайте под ним то, что может служить его доказательством, развитием или украшением. Через день или два или через неделю, как придется, в свободную минуту пересмотрите эти листы, перечтите записанное, прибавьте еще несколько строк. Вложите каждый заглавный лист в особую обложку и вкладывайте туда все хорошие наброски, которые будут являться у вас по каждому отдельному тезису.

Те речи, которые кажутся нам сказанными так легко и просто, на самом деле составляют плод широкого общего образования, давнишних частых дум о сущности вещей, долгого опыта и, кроме всего этого,- напряженной работы над каждым отдельным делом. Конечно, прирожденный талант не подчиняется этим условиям; но для обыкновенных смертных иного верного пути к преуспеванию в искусстве нет. Не только в пылу судебных прений, но и при спокойном чтении образцовых речей трудно составить себе верное представление о предварительной работе, скрытой в их изящной форме; в них больше содержания и больше искусства, чем кажется. Читая классиков на школьной скамье, мы с иронией относились к восхищению старого преподавателя, находившего в гекзаметрах такие тонкости, о которых, казалось, и не подозревали Гомер и Вергилий; однако правы были не мы. Такие же не всякому заметные и понятные красоты и тонкости рассыпаны без счета и в современных речах настоящих судебных ораторов. Если хотите проверить это, проследите, какими именами, эпитетами и описательными выражениями обозначается убитая женщина в речи Андреевского по делу Андреева; вы убедитесь, что в каждом месте взято с искусным расчетом наиболее выгодное для оратора выражение. Откройте сборник А. Ф. Кони и перечтите со вниманием любой отрывок. Вы изумитесь обилию частностей, внесенных в изложение одной общей мысли. В каждой строке то удачное выражение свидетеля, то неожиданный афоризм, то образ, то остроумное соображение. Все эти частности сливаются в несколько основных положений, которые в свою очередь смыкаются клином в направлении главного вывода. Это всесокрушающая македонская фаланга73. Она действует как один человек; но сколько отдельных людей, щитов, мечей и копий в этом единстве, чего стоило военачальнику достигнуть его!

Я думаю, что многие из наших современных обвинителей и защитников могли бы говорить речи не менее содержательные. Но, конечно, ценою еще большего труда. Работайте, не жалея времени, работайте как можно больше, и вы введете в бой крепкие ряды гоплитов74. Мы привыкли работать как можно меньше; неудивительно, что вместо сплоченного войска тянутся слабосильные, отсталые и раненые.

Не расставайтесь мысленно с делом.

В одной из своих римских элегий Гете говорит:

Oftmals hab'ich auch schon in ihren Armen gedichtet

Und des Hexameters Mass leise mit Fingern der Hand

Ihr auf dem Riicken gezahit75.

Будьте немножко как Гете.

Не смейтесь. Если вы понимаете нравственную ответственность государственного обвинения и уголовной защиты, поймете и это.

Не гнушайтесь чужими мыслями, но пусть усиленно работает и ваш собственный мозг. Следите за собою; как только мысль почему-либо набрела на страницу из вашего дела, надо гнать ее вперед и спешить за ней, горячить ее и прислушиваться к ней.

Чем дольше вы будете размышлять над делом, тем лучше; оно должно раствориться в вашем мозгу и пропитать его на долгие недели. Возвращайтесь к нему при всяком удобном случае; будьте всегда настороже и к самому себе, и к тому, что приходит к вам извне; прислушивайтесь к новым разговорам, будьте чутки к старым книгам. Подчиненные Наполеона говорили про него: се diable d'homme n'est jamais content76. Таким должен быть оратор по отношению к своей подготовительной работе; этого мало, мне надо еще; это хорошо, но для меня не годится и т. д. Надо трудиться, не щадя себя; без этого лучшие правила не принесут никакой пользы; и Цицерон с особенной убежденностью говорит это словами Антония в своем диалоге: Inter ingenium quidem et diligentiam perpaullulum loci reliquum est arti. Ars demonstrat tantum, ubi queras, atque ubi sit illud, quod studeas invenire; reliqua sunt in cura, attentione animi, cogitatione, vigilantia, adsiduitate, labore77. Цицерон. "Диалог об ораторе" (лат.).".

Скажут: некогда; мы живем слишком нервной и разносторонней жизнью для таких бесконечных размышлений, да и дело в большинстве случаев попадает в руки товарищу прокурора или защитнику чуть не накануне заседания. Возражение, неопровержимое в устах людей, не умеющих работать. Но вы не имеете на него права, читатель. Каждое не совсем заурядное преступление судится у нас через несколько месяцев, часто спустя годпосле его совершения. Товарищ прокурора наблюдает за предварительным следствием и имеет возможность ознакомиться лично с каждым интересным свидетелем, уяснить себе его отношение к подсудимому, отметить все, им не договоренное, чтобы в более торжественной обстановке судебного заседания, после присяги, поставить ребром щекотливый вопрос. С первого акта предварительного следствия участковый товарищ прокурора, кроме совместной работы со следователем по собиранию и проверке доказательств, ведет, если хочет, свою собственную работу, идет к своей конечной задаче - к обвинительной речи. С другой стороны, предусмотрительный прокурор окружного суда по каждому выдающемуся делу назначает обвинителя задолго до судебного заседания. Защитник бывает в менее благоприятных условиях. Акты следователя открываются для него только по заключению следствия, а предложение со стороны обвиняемого или поручение защиты судом часто бывают действительно близки ко дню заседания суда. Что делать? Напряженность работы должна возместить недостаток времени. Гете сорок лет носил в себе небольшое стихотворение "Пария", а огромную драму "Гец фон Берлихинген" сочинил в шесть недель; Пушкин написал "Полтаву" в две недели; Ше д'Эст Анж приготовил свою бессмертную речь по делу ла Ронсьера в несколько дней.

Схема речи

Изучив предварительное следствие указанным образом, то есть уяснив себе факты, насколько возможно, и внимательно обдумав их с разных точек зрения, всякий убедится, что общее содержание речи уже определилось. Выяснилось главное положение и те, из которых оно должно быть выведено; выяснилась и логическая схема обвинения или защиты и боевая схема речи; чтобы точно установить последнюю, стоит только сократить первую, исключив из нее те положения, которые не требуют ни доказательства, ни развития; те, которые останутся, образуют настоящий план речи.

Предположим, что подсудимый обвиняется в ложном доносе. Логическая схема обвинения такова:

1) донос был обращен к подлежащей власти,

2) в нем заключалось указание на определенное преступление,

3) это указание было ложно,

4) донос был сделан подсудимым,

5) он был сделан с целью навлечь подозрение на потерпевшего.

Если каждое из этих положений допускает спор, все они войдут в боевую схему обвинения и каждое положение составит предмет особого раздела речи. Если состав преступления установлен бесспорно и в деле нет других существенных сомнений, например предположения о законной причине невменяемости, вся речь может быть ограничена одним основным положением: донос сделан подсудимым. Если защитник признает, что каждое из положений логической схемы обвинения хотя и не доказано вполне, но подтверждается серьезными уликами, он должен опровергнуть каждое из них, то есть доказать столько же противоположных положений, и каждое из них войдет в боевую схему речи; в противном случае - только те, которые допускают спор.

Подсудимый обвиняется по 1612 ст. Уложения о наказаниях. Главное положение прокурора: поджог совершен подсудимым; чтобы доказать это, он доказывает четыре других положения:

1) пожар не мог произойти от случайной причины,

2) пожар был выгоден для подсудимого,

3) поджог не мог быть совершен никем другим, кроме подсудимого,

4) подсудимый принял известные меры к тому, чтобы доказать, что он не был на месте пожара при его начале.

Если одно, два или три из этих четырех положений ясны с первого взгляда, задача, естественно, сосредоточится на трех, двух или одном сомнительном положении; но это бывает редко; в большинстве случаев обе стороны находят несколько таких отдельных положений; из них слагаются отдельные части главного раздела речи, которая у древних называлась probatio - доказывание.

Но в чем же должны заключаться эти основные положения? Когда говорят: само дело укажет, вы сами увидите, разве это ответ? Перед нами самый существенный из вопросов судебного красноречия - о чем надо говорить, и вместо определенных и ясных указаний нам отвечают: это так просто, что не требует пояснений. Это насмешка, а не ответ. Такое возражение может сделать только совершенно несведущий и неопытный человек. Кто хоть один раз был обвинителем или защитником на суде, тот знает, что общего указания быть не может, ибо содержание речи зависит в каждом отдельном процессе от обстоятельств данного дела. Quot homines, tot causae78. Обратившись к отдельным процессам, вы убедитесь в справедливости сказанного.

В речи Цицерона за Секста Росция79 главное положение защиты - подсудимый не совершал убийства; основные положения:

1) у него не было мотива к отцеубийству,

2) он не мог совершить его ни лично, ни через других лиц,

3) Тит Росций имел мотив к убийству - стремление захватить имущество убитого,

4) факты изобличают Тита Росция.

Могли ли эти соображения остаться не замеченными для того, кто старательно обдумал дело? В речи Ше д'Эст Анж по делу ла Ронсьера главное положение - подсудимый не совершал приписываемого ему покушения; основные положения:

1) письма, написанные от лица подсудимого и изобличающие его, написаны не им,

2) попытки к изнасилованию Марии Моррель не было,

3) Мария Моррель страдает истерией,

4) письма написаны Марией Моррель.

В речи Андреевского по делу Михаила Андреева, обвинявшегося в убийстве жены, главное положение - подсудимый не ответствен нравственно за совершенное им преступление; основные тезисы:

1) Андреев страстно любил жену, и ее любовь была счастьем его жизни,

2) Зинаида Андреева была существом, совершенно лишенным нравственного чувства,

3) убийство было роковым последствием безрассудных поступков жены.

Разве это не были открытые тайны для человека, изучавшего дело с целью защиты, так же как и основные положения в защите ла Ронсьера?

Чем меньше отдельных тезисов, тем лучше. Чтобы построить куб, нужны только три линии, а куб есть фигура, совершенная по форме и по содержанию. Чем больше отдельных положений, тем легче могут присяжные забыть некоторые из них. Но каждое из них должно быть quam pluribus rebus instructum - должно быть подтверждено множеством доказательств.


66 Подготовка (лат.).

67 Роль прокурора на суде по уголовным делам. "Журнал Министерства юстиции", 1896 г., N 2. (Примеч. авт.)

68 Цицерон. "Об Изобретении" (лат.).

69 N. W. Siblеу. Criminal appeal and evidence, London, 1908. (Примеч. авт.)

70 Книга эта была переведена на русский язык под заглавием "Теория косвенных улик", но ее давно нет в продаже. Перевод был, по-видимому, сокращенный; пятое английское издание (1902 г.) представляет объемистый том в 400 страниц. Нельзя не пожелать издания нового русского перевода. (Примеч. авт.)

71 Sir Edw. Сlarke. Speeches. London, 1907. (Примеч. авт.)

72 "О казнях" (лат.).

73 Сомкнутый строй пехоты в войске Александра Македонского. Строй насчитывал 16 шеренг по 1024 человека в каждой.

74 Тяжело вооруженные воины, составлявшие фаланги.

75 Лежа у ней на груди, уже не раз и стихи сочинял я

И на упругом плече осторожным движением пальцев

Слоги стихов втихомолку отсчитывал (нем.).

76 Этот человек-дьявол всегда не доволен (фр.).

77 Искусство указывает только, где искать то, что нужно найти; все дело в природном уме и в старании, напряженном внимании, размышлении, зоркости, усидчивости, труде

78 Сергеич перефразирует известное латинское выражение (Quot homines, tot sententiae - сколько людей, столько мнений) - сколько людей, столько процессов.

79 Произнесена Цицероном в 80 г. до н. э.







НАВЕРХ