Сайт Юридическая психология
Психологическая библиотека

 
Гуров А.И.
Профессиональная преступность: прошлое и современность.

М., 1990.

 


2. ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ПРЕСТУПНОСТЬ В ДОРЕВОЛЮЦИОННОЙ РОССИИ

 

ПРЕСТУПНОСТЬ И ХАРАКТЕР ЕЕ ПРОФЕССИОНАЛИЗАЦИИ В ДОРЕФОРМЕННЫЙ И ПОСЛЕРЕФОРМЕННЫЙ ПЕРИОДЫ

 

Зарождение профессиональной преступности

1. Преступность в России в отличие от преступности в странах Западной Европы складывалась в специфических социально-экономических условиях, наложивших на нее свои национальные особенности.

Во-первых, Россия была преимущественно аграрной страной с прочными патриархальными традициями и преобладающим сельским населением. Это не могло не влиять на структуру и динамику профессиональной преступности, поскольку многие виды имущественных преступлений были типичными именно для городов.

Во-вторых, Россия являлась крепостнической державой и по своему экономическому положению долгое время была одним из отсталых государств в Европе, что способствовало усилению эксплуатации народа и исключительному по своим формам беззаконию со стороны официальных властей. Еще в 30-х годах XVII столетия немецкий путешественник Адам Оленарий Б . своих воспоминаниях о посещении Московии отмечал безудержный произвол и пьянство на Руси. Известно также, что помещики, творя суд и расправу по своему усмотрению, издавали даже собственные уложения о наказаниях.

Крайне тяжелое экономическое и правовое положение крепостных крестьян неизбежно влекло за собой рост преступности. Причем в народных воззрениях преступник часто отождествлялся с «несчастным человеком», вызывая сочувствие. «Разбойники, гулявшие по юго-восточной Украине, — писал Л. Белогриц-Котляревский, — воплощали в себе идеал свободной жизни русского простолюдина XVII столетия: он тянулся к этому идеалу своим душевным миром, он его олицетворял и в известных образах, которые и запечатлел в народных песнях».

Поэтому несложно представить, как складывалась структура преступности дореформенной России и какие преступления в ней преобладали. Это прежде всего бродяжничество, самовольное проживание без документов («поручных записей») в городах и имущественные преступления, главным образом кражи.

Тысячи крестьян, бежавших от гнета помещиков, становились бродягами и нередко объединялись в преступные сообщества воров и разбойников. Только с 1719 по 1742 год в розыске числилось более полумиллиона крестьян. В среднем, по подсчетам ученых, от помещиков ежегодно бежало свыше 200 тыс. крепостных. Известно также, что крестьяне бежали в более ранние годы. В 1586 году был даже специально утвержден Тобольский разбойный приказ, который организовывал отправку беглых крестьян и уголовников в Сибирь на каторгу или в ссылку. Многие из них, особенно в зимнее время, оседали в городах, превращая преступления и милостыню в единственный источник существования. Анализируя историю воровства и касаясь причин этого распространенного явления, Белогриц-Котляревский пришел к выводу о том, что при скитальческой жизни вряд ли легко достать пропитание. Ненависть и это обстоятельство наталкивали беглого на разгульную жизнь, постепенно он погрязал в преступлениях и становился преступником. Не случайно в первой половине XVII столетия и в последующие годы Москва, по описанию ряда авторов, была пристанищем воров и разбойников, от которых «негде было деваться ни днем, ни ночью». Причем население всячески содействовало преступникам либо из-за страха перед расправой, либо из солидарности с ними, которая, по словам современников, доходила до того, что в Москве нельзя было положиться на собственных телохранителей. В крупных городах начинали развиваться типичные профессиональные преступления. Например, в указании генерал-полицмейстера Девьера говорилось о том, что «мошенничество и обман получили право гражданства и сделались явлением обычным».

На развитии преступности, в том числе профессиональной, крайне негативно отражалась также и жестокость карательных мер. С одной стороны, на совершение противоправных деяний людей толкали нищета и произвол правящего класса, а с другой — невозможность возврата к прежней жизни, поскольку добровольная сдача властям (равно как и задержание ими) влекла за собой тяжкие физические наказания. Это, в свою очередь, не могло не способствовать сплоченности преступного мира: кражи и разбои большей частью носили групповой характер. Характерно, что в этот период получили распространение карманные кражи и игорное мошенничество.

Описывая состояние борьбы с преступностью в этот период, Белогриц-Котляревский отмечал, что наравне с кражами и разбоями с «неменьшей силой свирепствовали и убийства: не проходило ночи, чтобы на утро не было найдено мертвых тел: в бытность Голштинского посольства в Москве в течение 11 дней ноября мес. было поднято 15 человек убитых, как оказалось по счету на земском дворе».

Преступления в городах, особенно кражи, чаще всего совершали бродяги («пришлые люди»), которые переодевались в стрельцов и действовали под их видом. По сути это были уже профессиональные преступники, применявшие специальные воровские приемы и получавшие от краж средства к существованию. В больших городах имелись и специальные места концентрации преступников устойчивого типа («лихих людей»). В Москве, например, к таким районам относились Немецкая слобода, деревни за Серпуховской заставой и др. Обычным местом времяпрепровождения преступников являлись кружечные дома (пивные), в которых они отмечали свои успехи и пополняли шайки новыми людьми. Например, в Петербурге в начале XVIII столетия местом сбора воров, разбойников и бродяг были «кабаки, вольные дома, торговые бани, рынки, харчевни и проч., т. е. те же места... неизменные притоны подонков общества».

Состояние преступности было самым тесным образом связано с одним из старейших зол России — пьянством, о чем свидетельствуют любопытные исторические факты. Так, в конце XVII века крестьяне Устюжского уезда приезжали в Москву с челобитной «на бесчинства» разбойников и в своей жалобе рассказали, что многие пропившиеся в кружечных домах крестьяне собирались затем группами по 20 и более человек и занимались разбоями, налагая на целые деревни огромный выкуп. При этом они жгли население и «вымучивали рублей по 100». Распространенность и безнаказанность разбойников привели к быстрому опустению этого уезда. Таким образом, криминальная летопись России засвидетельствовала распространенность вымогательства, сродни современному рэкету.

Говоря о состоянии преступности анализируемого периода, очевидно, несправедливо было бы отождествлять ее только с простым народом. Многие виды преступлений, особенно против личности и имущественные, были распространенным явлением и среди господствующего класса. Так, подделка документов (подлоги) и мошенничество почти полностью относились к преступлениям «владеющих классов». Купцы, например, обращали обман в главное и единственное свое занятие. Что касается помещиков, то, совершая бесчисленные преступления против личности, они охотно занимались кражами, расхищением казенного имущества (казнокрадством), похищением людей с целью продажи и т. д. Уголовные деяния совершали и лица духовного сословия.

Однако в описываемый исторический период преобладали насильственные и корыстно-насильственные преступления с относительно примитивными способами их совершения. Не существовало и так называемого профессионального преступного мира с его «законами» и «моралью», с особым тайным языком, что обусловливалось рядом объективных социальных факторов.

Во-первых, патриархальный строй, примитивные способы производства способствовали примитивизму профессиональных преступников. Подавляющее их большинство были выходцами из крестьянской среды, неграмотными и забитыми, а это не могло не отразиться на характере их преступной деятельности.

Во-вторых, преступники, особенно корыстно-насильственного типа, в большинстве своем действовали открыто, поскольку не существовало специальных органов борьбы с ними. Для борьбы с разбойниками посылались воинские формирования стрельцов, которые могли пресечь их преступную деятельность только в открытых сражениях. В целом для совершения преступлений не требовалось ни большой квалификации, ни особой конспирации. Уголовный розыск в стране как сыскная государственная система был учрежден значительно позднее (с 1866 по 1901 год). Однако это не говорит о том, что в России вообще не существовало органов сыска. Истории, например, известна роль Разбойного приказа с его системой слежки и пыток. Правда, он большей частью действовал как аппарат политического сыска.

В царствование Петра I причины преступности значительно усугубились в связи с повышением налога для создания регулярной армии, резким нарушением привычного уклада жизни крестьян, связанным с многочисленными реформами и нововведениями, частыми войнами, серией неурожаев, мощных пожаров и опустошающих эпидемий( что в первую очередь отразилось на увеличении числа имущественных преступлений. Небезынтересно отметить, что именно с этого времени в России наблюдается постоянный рост преступности.

Как известно, середина XVIII столетия характеризовалась крестьянскими волнениями в России. Огромная армия бродяг постоянно пополнялась беглыми крестьянами, автоматически превращавшимися в потенциальных преступников. Если учесть, что средства к существованию эти люди добывали в основном противоправным способом, то систематическое бродяжничество и совершение краж носили в себе признаки своеобразного промысла.

С созданием регулярной государственной полиции, имевшей широкий круг полномочий и методов их реализации, характер деятельности воров, грабителей, разбойников, бродяг и других категорий устойчивых преступников значительно усложнился и объективно вынуждал более тщательно ее конспирировать. К этому периоду, относится, например, запрещение выхода из преступной шайки под угрозой смерти: с организацией сыска внутри преступного мира стали появляться провокаторы. 

 

Знаменитости преступного мира

Наиболее ярко и достаточно убедительно отражает изменения качественной стороны преступности первой половины XVIII века биография знаменитого по тому времени вора Ивана Осипова по кличке «Ванька Каин». Она не совсем обычна и позволяет в криминологическом аспекте судить о степени сплоченности и профессионализма преступников, их «специальностях», психологии и межличных отношениях, блатных «законах», жаргоне и даже воровских песнях.

Судьба Каина настолько нетипична, что его порой называют в современной литературе «русским Видоком», допуская при этом ошибку, так как Франсуа Эжен Видок действовал гораздо позднее — конец XVIII—начало

XIX столетий (скорее он французский «Каин»). Преступная деятельность Ваньки Каина приходится на 1731—1749 гг. В криминальную летопись он вошел как знаменитый доноситель сыскного приказа, соединивший в себе как бы два типа —«сыщика-грабителя» и «народного мошенника вора». Причем склонность к воровству у Ваньки наблюдалась с раннего детства. Он ворует у барина и получает за это побои, ворует у матери, у соседей. Однажды барышники, которым он сбывал краденое, познакомили его с настоящими уголовниками. Одному из них — Петру Романову по кличке «Камчатка» он пожаловался на трудную жизнь, на побои, на то, что воровство ему с «рук не сходит». Результаты сказались незамедлительно. В ту же ночь Ванькин барин, а заодно и местный поп были обворованы. Вскоре под сводами Каменного моста в Москве состоялся обряд посвящения Каина в общество воров. Церемония состояла из двух частей: денежного взноса (пая) в шайку и произнесения одним из воров спича на воровском жаргоне.

Основной его специальностью были карманные кражи. Так, в письме на имя начальника сыскного приказа он собственноручно писал: «Будучи на Москве и в прочих городах, мошенничал денно и нощно; будучи в церквах и в различных местах у господ и приказных людей, у купцов и всякого звания людей из карманов деньги, платки, всякие кошельки, часы, ножи и прочее вынимал». Но карманников и тогда, оказывается, ловили. На одной из- проходивших ярмарок, после нескольких удачных краж, Ванька был пойман и закован в цепи. Однако тяжесть наказания ему испытать не пришлось благодаря «сотоварищам» по шайке. Тот же Камчатка передал ему в калачах ключи, которыми и были открыты замки оков. Обращает на себя внимание тот факт, что этому предшествовала записка на воровском жаргоне, который полиция не знала. В письме, например, говорилось: «Триошка качела, стромык сверлюк стракторило», что примерно означало: «Тут ключи в калаче для отпирания цепи».

После побега Каин снова ворует, состоя в нескольких шайках под началом разных главарей. В 1741 году по неизвестным причинам он решается изменить ворам и поступает в полицию сыщиком. Так как Ванька «впал в раскаяние», то его охотно приняли и передали в распоряжение воинский отряд для борьбы с преступниками—14 солдат и одного подъячего (писаря). В первую же ночь он задержал 32 вора. Затем в течение более двух лет в Москве Ванькой и его командой было поймано 109 мошенников, 37 воров, 50 укрывателей воров («становщиков»), 60 скупщиков краденого и 42 беглых солдата. Сыскная работа Каина велась в притонах, ночлежках и других местах с помощью дозволенных и недозволенных методов.

Официально Ванька назывался доносителем Сыскного приказа. Однако за оказанную услугу ему не дали ни наград, ни даже тех денег, которые он затратил на поиск преступников. Тогда Каин впадает в другую крайность. Он шантажирует своих бывших товарищей по воровским шайкам и берет с них взятки, занимается вымогательством. Не довольствуясь подачками воров, Ванька переносит свои поборы на купцов и обывателей (горожан), угрожая им для полной гарантии поджогами. Здесь отвлечемся и заметим, что когда мы сегодня спорим о времени и причинах зарождения рэкета, то забываем нашу историю, ведь этот вид деятельности существовал, оказывается, столетия тому назад.

В 1748 году в Москве действительно участились пожары, резко возросло число разбоев, грабежей и краж. Положение стало настолько опасным, что власти вынуждены были ввести в город войска. Всего, например, сгорело тогда около двух тыс. дворов, в которых погибло почти 100 человек. Наконец вдвойне преступная карьера Ваньки была пресечена новым полицейместером Татищевым, арестовавшим его за похищение 15-летней девочки для насильственного сожительства.

Таким образом, из анализа материалов о преступной жизни Каина видно, что уже в первой половине XVIII века существовали правила приема в шайку, устойчивость воровских сообществ, взаимовыручка преступников, сформировавшийся жаргон, наличие уголовных кличек. Иными словами, довольно отчетливо просматривались все признаки, присущие преступной профессиональной деятельности. Вместе с тем «законы» преступного мира были еще слабы. Иначе чем можно объяснить безнаказанность Каина за прямое предательство и вред, причиненный своему «собратству»? В более поздний период . подобные действия, как правило, жестоко карались: предателей обычно закалывали ножами.

Почти полстолетия спустя аналогичная судьба сложилась у Ф. Э. Видока, ставшего затем начальником, тайной полиции Парижа и оставившего мемуары о преступной и противопреступной своей жизни. Правда, эта личность незаурядна и с Каином ее сравнивать нельзя, но, что любопытно, и Вндок не испытал возмездия за «предательство», наоборот, он внушал даже страх и уважение преступникам. В определенной мере это можно, по свидетельству самого Видока и его современников, объяснить тем, что он в отличие от Каина не был связан обязательствами с преступной средой.

Однако для западных стран это был, пожалуй, единственный в своем роде случай. Во Франции, Италии, Англии и Германии, где консолидация преступного мира началась гораздо раньше, чем в России, отмечалось совершенно иное положение. Ярким тому примером служит уголовное дело Картуша, одного из квалифицированнейших и крайне жестоких преступных типов Франции XVIII века. Для сравнительного анализа коротко рассмотрим его биографию, тем более что криминальная деятельность Картуша началась почти одновременно (лишь на 10 лет раньше) с похождениями русского Каина. Картуш также начал с карманных краж, причем этому искусству он обучался в цыганской воровской школе и достиг в нем полнейшего совершенства. Он так же, как и Ванька Каин, бежал из дому с единственным желанием воровать. После службы в армии, куда он попал случайно и где познакомился с помощью воровского языка со многими бывшими преступниками, Картуш возвратился в Париж и организовал там профессиональную воровскую шайку более чем из 300 человек. По структуре она напоминала достаточно крупное армейское подразделение. Методы работы, конспирации были заимствованы у полиции. Небольшие группы возглавляли «сержанты» и «лейтенанты», а общее руководство осуществлял Картуш и его помощники. В шайке были «разведчики», доносители, специалисты по обучению молодого пополнения. Она имела место дислокации и зоны своего влияния, где другие банды действовать не имели права. Сообщество Картуша отличалось жесткой дисциплиной и исключительным внутренним порядком. При любом подозрении в измене Картуш, не дожидаясь подтверждения, убивал человека. Дело Картуша свидетельствует о существовании преступных организаций, имевших свою структуру, дисциплину, сферы влияния со «своей» полицией и даже свою школу по обучению карманных воров. Оно также показывает значительное отличие преступных шаек Франции от аналогичных сообществ России, уголовная хроника которой подобного не зарегистрировала даже в более поздние периоды. 

 

Русская блатная «музыка»

Формирование в преступном мире России стабильного ядра профессиональных преступников сопровождалось установлением специфических атрибутов их субкультуры, криминальных традиций и обычаев. В криминологическом аспекте наибольший интерес представляет воровской жаргон (воровской язык). Русский криминалист В. Лебедев одним из первых указал на то, что жаргон является естественным и необходимым продуктом самой природы и культуры каждой уголовной категории.

Поскольку речь идет о «профессии» преступника, а жаргон является ее неотъемлемым элементом, в какой-то мере отражающим также генезис профессиональной преступности, то на нем следует остановиться несколько подробнее, тем более, что систематизированных данных об этом в криминологии не содержится.

Известно, что условным языком владели уже преступники Древней Греции, в русском государстве им пользовались первые волжские разбойники. В разных странах тайный язык преступников именовался по-разному (например, арго), хотя отражал одно и то же — особенности криминального образа жизни. Л. М. Моро-Кристоф образно сравнивал язык преступников с гардеробом, где язык, имея нужду скрыть что-нибудь дурное, «облачается в слова-маски и рубище метафоры».

На Руси этот язык известен под названием «музыка». По словам В. И. Даля, эта «музыка» была разработана столичными мошенниками, карманниками и ворами разного промысла, конокрадами и барышниками. Однако это высказывание, по нашему мнению, далеко не полностью отражает характер возникновения жаргона. Процесс его формирования достаточно сложен и связан со многими социальными факторами.

Среди ученых нет единого мнения о времени зарождения жаргона русских преступников. Языковед А. Шор относил начало его возникновения к XVIII веку (в странах Западной Европы он появился уже в XIII веке). В. Трахтенберг утверждал, что жаргон и условный шрифт преступников произошли от условных обозначений офеней (торговцы-разносчики мелкого товара), слова которых им найдены в рукописях XVII века. Другие связывают зарождение жаргонизмов с появлением волжских разбойников. Представляется, что указанные точки зрения авторов скорее следует отнести не ко времени зарождения воровского жаргона, а к периоду его окончательного формирования в преступном мире России. Возникновение же тайного языка преступников относится к более раннему периоду, когда на Руси происходило деление общества на классы и, как следствие этого, наблюдалось появление и рост преступности. Выработка жаргона происходила, как отмечал языковед Б. А. Ларин, стихийно и диктовалась своего рода необходимостью, в связи с чем тайная речь воровской организации развивалась вместе с преступниками. Поэтому анализ жаргона позволяет сделать вывод о том, что уголовно-профессиональный язык отдельных категорий преступников, преимущественно воров, окончательно утвердился в России уже в первой половине XVIII века. В то время у карманных воров, например, насчитывалось до 140 специальных жаргонизмов.

При этом отмечается интенсивное распространение воровского языка и пополнение его новыми жаргонизмами. Последнее, очевидно, можно объяснить не только увеличением категории профессиональных преступников, но и их многонациональным составом, что приводило, особенно в условиях каторги, к слиянию жаргонизмов представителей различных народов. Так, из польского языка в русский воровской жаргон перешли слова «капать»—-доносить, «коцать» — бить, «мент» — тюремный надзиратель; из украинского: «хавать»—есть, «хомка»— нож, «торбохват»— арестант; из цыганского: «чувиха»— проститутка, «марать»— убивать, «тырить»— воровать; из тюркского: «яманый» — плохой, «кича» — тюрьма.

Ученые прошлого (М. М. Фридман, Г. Н. Брейтман) и современные (М. Н. Грачев) отмечали, что общими для различных категорий жаргонов русского арго явились многие элементы еврейской «блатной музыки». Это обусловливалось двумя причинами. Во-первых, некоторые группы еврейского населения дореволюционной России по роду своей деятельности стояли близко к преступному миру. Таковыми были содержатели игорных домов, питейных заведений («шинков»), домов терпимости, ростовщики, маклеры, торговцы и даже скупщики краденого. Специфика подобного рода занятий требовала нередко общения с уголовными элементами и известной конспирации, для чего использовался жаргон.

Во-вторых, у евреев имелся разговорный язык идиш, благодаря которому они общались между собой. Элементы идиша также нашли значительное распространение в русском жаргоне. В частности, «хавира»—воровской притон, «хевра»—группа карманников, «шайка»— от еврейского (chover) общество, содружество, «мусор»— агент сыскной полиции (от евр. «доносчик»).

Значительное влияние на процесс развития русского арго оказал также более «опытный» преступный мир стран Западной Европы особенно с развитием капитализма в России, расширением ее внешних, культурных и экономических связей.

Причем заимствование шло как из литературного языка, так и из профессионализированных жаргонов преступников. Например, из немецкого языка были заимствованы такие слова-жаргонизмы, как «фрайер»— общее название жертвы, «бур»— сообщник, «гутен морген»—утренняя кража; из французского: «шпана»— мелкий вор, «марьяжить»—завлекать, «алюра»—проститутка; из английского: «шоп» — магазинный вор, «шкет»— подросток; из венгерского: «хаза»— притон, квартира и т. п.

Жаргон, как правило, вырабатывался у каждой категории профессиональных преступников. С одной стороны, он носил универсальный характер, т. е. определенная часть терминов и слов являлась общей для всех правонарушителей, а с другой — был сугубо индивидуален для каждой группы. Наиболее развитым оказался специализированный жаргон карманных воров, карточных шулеров, взломщиков сейфов, бродяг и скупщиков краденого. 

 

Криминальная символика

Другое характерное проявление субкультуры профессиональных преступников — татуировки, являвшиеся своего рода знаками отличия от общей массы правонарушителей. Однако мнение о их распространенности среди представителей преступного мира не нашло своего подтверждения. Ни в первых исследованиях истории татуировок, проведенных Ч. Ломброзо, ни в более поздних работах, не встречается высказываний о каком-либо их условном значении. Правда, Ч. Ломброзо установил более выраженное желание татуироваться среди преступников и солдат с целью своего самоутверждения. Причем удельный вес татуированных лиц среды уголовников, по его данным составлял всего лишь 7,3%, в то время как среди солдат он достигал 40%1 . Однако с увеличением количества судимостей число татуированных рецидивистов значительно возрастало (с двумя и более судимостями—50%). Удельный вес татуированных преступников, по данным других исследователей, достигал лишь 15%- В русских литературных источниках не содержится сведений относительно распространенности татуировок и их криптографического (тайного) значения. Г. Н. Брейтман отмечал лишь, что у преступников чаще всего встречаются татуировки в виде якорей, картин, обозначений имен. Но следует учитывать и другое: уже тогда профессиональные преступники, как отмечали исследователи, отказывались от татуировок и уничтожали имеющиеся татуировки в целях своей безопасности. Особенностью татуировок русских профессиональных преступников, как отмечали некоторые более поздние исследователи, являлась определенная художественность рисунков. 

 

Профессионализация корысти

Конец XVIII и первая половина Х1Х веков знаменуются разложением крепостнических отношений и как следствие этого резким ростом бродяжничества, увеличением преступлений, хотя ее уровень в расчете на 100 тыс. населения был относительно небольшим (в 1853 году на полмиллиона населения С.-Петербурга приходилось всего 5 убийств, 6 грабежей и 1260 краж и мошенничеств).

В структуре преступности по-прежнему преобладали имущественные преступления, число насильственных деяний было незначительно. Это связано в определенной мере с общим процессом изменения качественной стороны преступности и, как отмечал И. Я. Фойницкин, устойчивой тенденцией перехода от насильственного завладения чужим имуществом к тайному его похищению.

По данным Е. Н, Анучина, в первой половине XIX века из числа лиц, сосланных в Сибирь за 20 лет (1827—1846 гг.), больше половины приходилось на осужденных за кражи и мошенничество (за грабеж и разбой в два раза меньше, чем за убийство). Но этих преступлений па самом деле было значительно больше, и это нельзя отразить ни в какой статистике, так как за все виды имущественных преступлений следовало лишение свободы. К тому же в большом ходу были вне судебные телесные наказания. Поэтому сфера профессиональной преступности была достаточно обширна, особенно в городах, где большая часть преступником арестовывалась за корыстные преступления. К концу первой половины XIX века в тюрьмах России среднегодовое число заключенных, по данным М. Н. Гернета, достигало 400 тыс. человек, из которых подавляющая часть содержалась там за совершение краж и мошенничества, просрочку паспортов, бродяжничество и попрошайничество. 

 

История капитала – история грабежа

Рост капитализма в России знаменовал собой изменения во всех сферах социальных, экономических и правовых отношений общества, что обусловило качественно новый этап в развитии преступности, в том числе профессиональной, поскольку «...вся история капитала,— отмечал В. И. Ленин,— есть история насилий и грабежа, крови и грязи»2 .

Пореформенный период в России характеризовался интенсивным развитием промышленного капитализма и, следовательно, дальнейшим обнищанием масс и обострением классовых противоречий. Эти процессы отразились на структуре и динамике преступности. Только в течение 10 лет, прошедших со дня обнародования Указа об освобождении крестьян от крепостной зависимости, лишь в общих судах (имелись также мировые) число уголовных дел составило около 3 млн.3 . Из них две трети приходилось на имущественные преступления, в основном кражи и незаконную порубку леса.

С отменой крепостного права значительно снизилось (почти вдвое) бродяжничество, в то же время резко увеличилось число имущественных преступлений. Раскрепощение дало крестьянам личную свободу, одновременно ухудшив их материальное положение, ПОСКОЛЬКУ большой выкуп за малый надел земли не давал возможности прокормить семью, а это приводило к разорению многих крестьянских дворов. Реформа 1861 года вызвала интенсивные миграционные процессы в стране, в связи с чем пореформенный период характеризуется также резким увеличением преступности в городах, где оседали разорившиеся крестьяне, прибывающие на заработки. Непривычные условия городской жизни, жестокая эксплуатация, недовольство «дарованной» свободой и нищенство толкали их на путь совершения преступлений. Из отчета о деятельности С.-Петербургской городской полиции за 1868 год видно, что за прошедшие 15 лет резко увеличилось число всех видов преступлений, возрос коэффициент преступности на 100 тыс. населения.

Однако не все виновные совершали преступления из-за голода и нищеты. Например, такие преступления, как подлоги кредитных бумаг, карманные кражи, карточное мошенничество, кражи под предлогом посещения богатых лиц (квартирные кражи), и другие совершались профессиональными преступниками, нередко выходцами из купеческого и дворянского сословий. Аналогичное замечание можно отнести и к проституции. Небезынтересно отметить, что английский ученый Вильям Бутс, проведя исследование преступности, в том числе проституции, обнаружил среди проституток лишь 2% женщин, вставших на этот путь из-за бедности. Основными мотивами оказались: соблазн — 33%, добровольный выбор— 24%, дурное общество (окружение)—27%.

Не изменилась структура преступности России и в конце XIX столетия — периода наиболее интенсивных темпов развития капитализма.

Так, с 1868 года все виды преступлений почти при стабильном числе населения возросли в несколько раз. Например, убийства — более чем в 10 раз, кражи в 5 раз и т. п. Преступность в России в целом до конца столетия постоянно возрастала, опережая темпы роста населения. Ее увеличение происходило исключительно за счет имущественных преступлений, дела о которых составляли две трети от общего числа всех уголовных дел.

 

Профессионализация преступника

Характеризуя структуру преступности пореформенного периода, необходимо остановиться на личности преступника и степени ее профессионализации. По данным, приведенным Е. Н. Тарновским, преступления совершали в основном мужчины (это же мы видим и из отчетов полиции). Удельный вес женщин в целом не превышал 12% и по видам преступлений распределялся следующим образом: в кражах их принимало участие 8,7%; убийствах супруга или родственников — 39,3%; детоубийстве—98,3%. Таким образом, корыстные преступления не были характерны для женской преступности в России. Что касается последних двух видов из числа указанных посягательств, то они объясняются особо бесправным положением русской женщины в семье и обществе.

Криминогенный возраст преступников, по данным Е. Н. Тарковского, от 22 до 30 лет составил 30,1%; от 30 до 40 лет — 26,4%. Основная их масса была неграмотна (63,5%), причем у женщин показатель неграмотности достигал 90%. Большой удельный вес неграмотных среди осужденных вполне понятен, если учесть общий низкий уровень грамотности населения царской России, где 48 народов не имели даже собственной письменности4 .

Анализируя рецидив в преступности, Е. Н. Тарновский отмечал его высокий удельный вес, который в течение 1874—1883 гг. возрос среди осужденных в общих судах на 30%, а в мировых — на 20% и составил в целом соответственно 23,8% и 17,7%. По данным Б. Утевского, изучавшего рецидивную преступность дореволюционного периода, в 1912 году на 100 осужденных в общих судах приходилось 23% ранее судимых, в мировых судах— 19,9%. Причем на 100 осужденных общими судами рецидивистов процент судимых во второй раз составлял 75%, в третий раз—14,1%, в четвертый, пятый и т. д.— 10,4%. Заметим, что показатель многократного рецидива есть яркое отражение профессионализации уголовного мира.

Однако приведенные выше данные не могут отражать истинного положения рецидивной преступности. «В связи с обстоятельствами чисто процессуального характера,— отмечал С. С. Остроумов,— показатели рецидива в русской уголовной статистике были значительно преуменьшены. Дело в том, что согласно ст. 131 Уложения о наказаниях и ст. 14 Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, под рецидивом предлагалось понимать, а следовательно, и учитывать только повторение такого же или однородного преступления», т. е. то, что теперь называется специальным рецидивом. С другой стороны, например, полиция учитывала и общий рецидив и по ее данным из 27664 лиц, задержанных для выяснения судимости, в 1901 году было выявлено чуть более 800 ранее судимых. Судимые женщины составляли лишь десятую часть. Поскольку показателя состояния общего рецидива в русской уголовной статистике не было, то фиксация специального рецидива является для нас крайне важным обстоятельством, которое довольно полно отражает уровень профессиональной преступности, особенно удельный вес отдельных категорий профессиональных преступников. По данным Е. Н. Тарновского, на 100 осужденных, совершивших повторно аналогичные или однородные преступления, приходилось: осужденных за мошенничество и подлоги—14%; за кражи — 51%. Таким образом, больше половины из числа судимых воров специализировались на совершении однородных преступлений. 

 

Сколько было профессиональных преступников?

Вызывает криминологический интерес также хотя бы примерное количество профессиональных преступников в дореволюционной России. Определить это очень сложно, поскольку раскрываемость преступлений в конце XIX — начале XX веков была низкой. Однако некоторое представление можно получить из ежегодных отчетов и обзоров полиции. В среднем за год полиция С.-Петербурга задерживала профессиональных бродяг до 200—300 человек; лиц без определенного места жительства и работы — до 20 тыс.; воров — свыше 1000 (из них четвертая часть ранее подвергалась судимости); нищих — до 19—20 тыс. человек. Если среди них и не было профессионалов высокой квалификации, то все же бесспорен был тот факт, что они существовали за счет противоправного занятия (бродяжничество и нищенство являлись преступлениями).

Кроме того, в антропометрическом отделении С.-Петербургской полиции на начало XX века хранилось учетных карточек на столичных преступников — 47437 единиц и на провинциальных — 10453. Если принять во внимание, что на учет ставились чаще преступники устойчивого типа, то значительная часть состоявших на учете, очевидно, могла быть отнесена к категории профессионалов. Вместе с тем «попытка установить число этих привычных или профессиональных преступников, специалистов и аристократов в преступном мире, — писал М. Гернет,— дают поражающе малые цифры». Отмечалось, что в Англии, Германии к 1907 году их насчитывалось не более 2—4 тыс. Не была, очевидно, исключением и Россия, если подходить к оценке профессионального преступника е позиций его квалификации и «аристократичности», в чем нас убеждает анализ контингента сахалинских каторжан, проведенный известным журналистом В. Дорошевичем. Если же исходить из признака существования за счет преступной деятельности, то показатели будут значительно выше. 

 

Университеты преступности

На распространение профессиональной преступности существенное влияние оказывала сама пенитенциарная система России. По свидетельству многих зарубежных и отечественных авторов, места лишения свободы играли большую роль в повышении преступного «ремесла», а стало быть, профессионализации. В дореволюционной России длительное время не существовало разделения осужденных по режиму содержания, возрастным особенностям, а до начала XIX века во многих губернских тюрьмах вместе с мужчинами содержались также женщины и дети. Поэтому места лишения свободы превращались в своеобразные школы по обмену преступным опытом.

В большинстве учреждений не был организован даже труд заключенных. Оценивая систему исправления преступников, министр юстиции Н. Муравьев еще в 1878 году писал, что русская тюрьма не является и не может быть тем, чем ей быть следует, то есть институтом внутренней политики для борьбы с преступностью. Она, напротив, поддерживает и вновь зарождает преступления, ибо арестант выходит из тюрьмы испорченный и беспомощный, деваться ему некуда, строгая и трезвая дисциплинированная жизнь ему не знакома, работать он не привык, не умеет или не хочет. За отсутствием в остроге честной и законной работы, в нем неустанно кипит работа преступная, точная, неуловимая, но достаточно всем хорошо известная. Не случайно П. А. Кропоткин в своих «Записках революционера» рассматривал тюрьмы как «университеты преступности, содержимые государством». 

 

Дальнейший рост преступности

Переход российского капитализма к своей завершающей фазе развития — империализму, как известно, сопровождался дальнейшим усилением эксплуатации трудящихся масс, ухудшением их материального

положения и физического состояния. Следствием этого, как и раньше, явился рост уголовной преступности.

Нельзя не отметить одну весьма важную особенность: такие преступления, как грабежи, разбои и кражи, в этот период нередко являлись своеобразным протестом рабочего класса против угнетения и несправедливости со стороны правящего сословия. На подобное явление в условиях эксплуатации обращал внимание еще Ф. Энгельс, говоря, что преступления — это первая, наиболее грубая и самая бесплодная форма социального протеста («возмущения») рабочего класса5 .

Однако преступность в России с 1889 по 1908 год в целом выросла незначительно, что можно объяснить следующими причинами. Во-первых, органы правопорядка были заняты преимущественно политическими делами в годы первой русской революции. Это подтверждается статистическими данными, свидетельствующими о значительном сокращении уголовных дел в мировых судах. Во-вторых, замедление темпов роста преступности произошло также в результате отвлечения мужского населения на службу в армии в связи с русско-японской войной. Но этот процесс длился недолго. Уже в 1906 году с подавлением русской буржуазной революции преступность снова растет. Наиболее интенсивно росло количество краж, грабежей и разбоев. Их постоянный рост отмечался вплоть до первой мировой войны. Так, с 1909 по 1913 год число краж увеличилось на 34% (с 125201 до 167755), грабежей и разбоев — на 3,4% (с 41895 до 43323).

Рост преступности обусловливался также крайне негативным моральным состоянием общества перед первой мировой войной. В этот период, отмечали многие ученые, регистрировалось самое большое количество уголовных посягательств, связанных с мошенничеством, подделкой документов и преступлениями против нравственности, распространением наркомании, преимущественно кокаинизма.

В целом ежегодно количество возбужденных уголовных дел составляло около 4 млн., из которых от 20 до 30% дел прекращалось по оправдательным мотивам. Однако перед самым началом войны преступность заметно снизилась.


 1 Солдаты итальянской армии 1848 года видели в татуировках символ мужества, однако один военный врач уверял Ч. Ломброзо, что татуированные солдаты считаются «априори» — плохими солдатами.

2 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 26. С. 109.

3 Отмечалось, что судами оправдывалось значительное число обвиняемых: по кражам — 27,6%, убийствам — 46%.

4 См.: Мелентьев Ю. Духовное единение // Коммунист. 1986. N° 1.С. 53.

5 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 2, С. 438 — 439.







НАВЕРХ