Сайт Юридическая психология
Психологическая библиотека

 
Антонян Ю.М.
ПСИХОЛОГИЯ УБИЙСТВА.

М., 1997.

 


ГЛАВА III. УБИВАЮЩИЕ И УБИВАЕМЫЕ

1. ВСЕ СЫНЫ КАИНА (ОБЩИЙ ПРОФИЛЬ УБИЙЦ)

Виновные в убийствах обладают некоторыми общими чертами, которые необходимо рассмотреть в первую очередь. Это позволит пойти дальше к пониманию таких лиц и субъективных причин их поступков.

Подавляющее большинство убийц составляют мужчины (90%), но убийства являются той сферой, в которой всегда проявляли свою активность и женщины. Хотя среди преступниц только 1% составляют осужденные за убийства и покушения на них, удельный вес убийц среди всех женщин, совершающих преступления, примерно такой же, как и аналогичной категории насильственных преступников среди всех мужчин, совершающих преступления. Об этом говорят, например, данные Всесоюзной переписи осужденных. Оказалось, что среди лиц, отбывающих наказание в исправительных учреждениях (убийцы, как правило, именно там и отбывают наказание), мужчин, осужденных за умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах, — 4,9%, женщин — 4,3%, за умышленное убийство без отягчающих обстоятельств соответственно 6,2 и 10,9%, за неосторожное убийство — 0,1 и 0,1%.

Убийство — преступление взрослых, подростки совершают его сравнительно редко, однако в 90-х годах отмечается рост числа несовершеннолетних, наказанных за это преступление. Если в 1990 г. в убийствах и покушении на них участвовало 534 подростка, то в 1995 г. вдвое больше.

Статистика ежегодно фиксирует, что больше всего убийств совершают лица в возрасте 20-40 лет. Это в общем-то неудивительно, поскольку самые тяжкие преступления "должны" совершать лица, чей возраст больше связан с высокой социальной активностью, с накоплением тяжких переживаний и аффективных состояний, с ростом тревоги за себя. Конечно, возможность действовать во все более существенных общественных масштабах, опираясь на свое знание жизни, отнюдь не является предпосылкой совершения только убийств и других насильственных действий, а не каких-нибудь других, в том числе вполне социально приемлемых поступков.

Поэтому, имея в виду возраст, есть все основания предполагать, что здесь немалую роль играет то, что период высокой социальной активности связан со временем наибольшего накопления конфликтов личности как внутри ее самой, так и со средой. Естественно, что эти две группы противоречий неотделимы друг от друга, причем у некоторых людей по мере возрастания активности и притязаний к среде, попыток определения своего места в ней и приятия самого себя могут обостряться конфликты индивидуально-психологического и социально-психологического характера. С началом взрослости могут окончательно или в большой степени развеяться иллюзии по поводу себя или (и) других людей, по отношению к жизни в целом, желаемые роли в которой можно отвоевать разными способами, в частности с помощью насилия.

В названном возрасте выясняется, в какой мере и как может управлять человек своим поведением, своими инстинктами, влечениями и страстями, насколько усвоил он социальные, в первую очередь нравственные нормы, стали ли они регуляторами его поведения.

По сравнению с другими категориями преступников убийцы имеют более низкий образовательный статус, что, впрочем, присуще всем насильственным правонарушителям и хулиганам. Это давно установленный факт, который обычно не вызывает сомнений, поскольку использование грубой силы есть удел примитивных и нецивилизованных натур. Рассматриваемый факт неудивителен и потому, что среди убийц до 60% лиц, имеющих различные психические аномалии в рамках вменяемости, а подобные расстройства отнюдь не способствуют получению и повышению образования, приобщению к культуре. Такую же негативную роль играют патологии в психике в трудовой адаптации людей, и убийцы, конечно, здесь не исключение. Среди них доля работающих не превышает (по разным данным) 70-80%, а те, которые работали, чаще были заняты тяжелым ручным, неквалифицированным, непрестижным трудом, которым обычно не дорожили и бросали при первой возможности. Если названные обстоятельства суммировать с низким образовательным уровнем убийц, распространенностью среди них психических аномалий, невысокой долей тех, кто состоял в зарегистрированном браке (50%), то можно сделать однозначный вывод о том, что это весьма дезадаптированная категория людей.

К сказанному следует добавить, что, по данным С. Б. Алимова, криминогенность сожителей не менее чем в 5-6 раз превышает криминогенность лиц, находящихся в зарегистрированном браке. Что касается поведения разведенных супругов, главным образом мужей, то доля тяжких насильственных преступлений, совершенных ими, за последние 15-20 лет увеличилась примерно в три раза. Обычная житейская практика убедительно свидетельствует о том, что разведенные супруги злоупотребляют спиртными напитками чаще и больше, чем те, которые состоят в зарегистрированном браке. Разумеется, сказанное отнюдь не снимает сложной проблемы убийства жен (мужей), многие из которых совершаются в нетрезвом виде. Вообще 80-90% всех убийств совершаются в состоянии алкогольного опьянения, но этот несомненный факт отнюдь не делает опьянение причиной совершения убийств и любых других преступлений. Он, этот факт, лежит на поверхности и всегда привлекает к себе повышенное внимание, но очень редки попытки объяснить его действительное значение.

Оно состоит в том, что опьянение снимает внутренние запреты, сформированный всей предыдущей жизнью самоконтроль, т.е. уничтожает то, что привито человеку цивилизацией и возвращает, образно говоря, в состояние дикости. Подобный регресс для многих людей весьма желаем, хотя об этом они, как правило, ничего не знают, поскольку это потаенное стремление, скрытое от сознания в глубинах психики. Если имеет место фактическое отрицание цивилизации путем ухода в далекое прошлое, то совершенное в рамках этого ухода преступление можно назвать проявлением психического атавизма.

Еще одну важную функцию выполняет опьянение для убийц: оно способствует забыванию содеянного, вытеснению в бессознательное психотравмирующих воспоминаний и переживаний о совершенном убийстве. Реализацию этой защитной функции я наиболее часто наблюдал среди тех, кто убил своих близких: отца, мать, детей, жен, сожительниц. Не сомневаюсь, что в некоторых случаях преступники лгали, утверждая, что ничего не помнят из-за опьянения, но во многих случаях так и было. В этом убеждают не только стойкие, начиная с первого допроса, утверждения о забывании случившегося, но и то, что обвиняемые не отрицали своей вины, признавали, что убили, однако не могли вспомнить и описать очень многие важные эпизоды и детали происшествия.

Некий Протасов, двадцати восьми лет, грузчик с восьмиклассным образованием, ранее судимый за хулиганство, на почве ревности пытался задушить жену, а когда она убежала, ударами головой о стену убил их дочерей двух и трех лет. Протасов — привычный пьяница и из семьи привычных пьяниц: постоянно пьянствовали его отец и мать; злоупотребляла спиртными напитками и его жена. Убийство детей совершено в состоянии сильного опьянения, он пил до этого несколько дней подряд, об обстоятельствах преступления ничего рассказать не мог, хотя и не отрицал, что мог совершить такое.

Отнюдь не случайно то, что чаще всего вытесняются из сознания те действия, в результате которых погибли родные и близкие, поскольку прежде всего такие преступления принято расценивать как наиболее безобразные. Я думаю, что даже те, которые вначале лгали, что ничего не помнят, в дальнейшем, за долгие годы пребывания в местах лишения свободы и после освобождения, как бы убедили себя, что им нечего вспоминать и таким путем перевели психотравмирующие воспоминания в невспоминаемую сферу психики. В исправительных учреждениях осужденные за убийства тщательно избегают разговоров на тему о том, за что они осуждены, и попытки вызвать их на откровенность часто заканчиваются безрезультатно, причем я здесь имею в виду расспросы сотрудников названных учреждений и исследователей. Некоторые осужденные за убийства прямо просят не вспоминать содеянное ими или особенно стараются обойти молчанием детали.

В аспекте потребления спиртных напитков убийцами представляют интерес данные Л. А. Волошиной, полученные в результате опроса убийц из пьянствующих, случайно сложившихся уличных компаний, о культуре потребления этих напитков в их среде. Более двух третей из них считают нормальным пить суррогаты, пагубно влияющие на психическое состояние и здоровье; не закусывая и в местах, запрещенных законом; подавляющее большинство не находят ничего предосудительного в доведении себя до состояния сильного алкогольного опьянения, в нецензурной брани в процессе выпивки. К числу запретов, принятых в таких группах, относятся поступки, ущемляющие права участников компании, связанных с выпивкой: нельзя часто пить за чужой счет, наливать себе спиртного больше, чем другим, присваивать деньги или купленную на общие деньги водку, навязываться в компании, не внеся своей доли. В условиях дефицита денежных средств при повышенной потребности в алкоголе такие проступки влекут за собой суровые групповые санкции.

Нетрудно заметить, что многие из перечисленных норм достаточно нравственны (например, запрет на присваивание общих денег), в то же время все они весьма красноречиво характеризуют этот низший, материально необеспеченный, в немалой степени люмпенизированный слой общества. Между тем в рамках именно этого "пьяного" (или «полупьяного») слоя совершается относительное большинство самых распространенных убийств — на бытовой почве. Причем в значительной части таких преступлений в нетрезвом виде были и преступники, и жертвы. Насилие в названном слое столь же привычно, как каждодневный прием пищи, оно впитывается с детства, становится привычной формой общения и принятым способом разрешения конфликтов. Мерзкое сквернословие и побои четко представлены в отношениях родителей и детей, между супругами, между соседями, между членами неформальных малых групп. Это особая культура, в которой бутылка водки есть признанная единица измерения материального и духовного благосостояния) [6].

В качестве иллюстрации приведу бесхитростный рассказ о своей семье некой Зимониной, которая была осуждена за то, что свою пятимесячную дочь ударила головкой о выступ фундамента и бросила ее там. Ребенок скончался сразу. Матери было всего шестнадцать лет.

"У моих родителей четверо детей. Старшая, двадцати четырех лет, замужем, потом я, еще брат шести лет и сестра двух лет, но она живет в детдоме, поскольку отец запретил матери брать ее домой, пригрозив убить ребенка. Он пил каждый день, даже одеколон; половину зарплаты пропивал. Бил мать, меня, сестру. Перебил мне палец, сломал кость на кисти, матери — переносицу. Брата тоже бил, он летал по квартире. В доме от отца стоял мат. Мать тоже пила, а когда пили они с отцом, то обычно потом дрались между собой. Когда я родила, отец все время ругал меня, грозил убить ребенка, выбрасывал пеленки. Я отсюда, из колонии отправила домой тридцать четыре письма, получила только одно, от мамы".

Таких рассказов я мог бы привести множество. Во всех них непроизвольно звучит тема загубленной жизни, а проживший ее человек нередко становится виновником гибели другого человека.

Я хотел бы подчеркнуть, что в данном контексте имею в виду только опьянение и его роль в механизме совершения убийств, отрицая причинную значимость подобного состояния. Бессознательная потребность в опьянении для достижения определенных состояний психики может соединяться с такой же бессознательной потребностью в убийстве, что, конечно, бывает не всегда. Однако в случае названного объединения вероятность совершения убийства и, следовательно, общественная опасность соответствующего лица неимоверно возрастают.

Среди убийц высок удельный вес ранее судимых лиц, причем тех, кто отбывал наказание в местах лишения свободы. Если кражи, грабежи, разбои и хулиганство часто совершаются в течение года после освобождения из исправительного учреждения, то убийства имеют место по прохождении более значительного времени. Очевидно, для совершения такого наиболее значимого преступления, как убийство, необходимо больше времени для накопления и обострения внутренних конфликтов, вызывающих сильные психотравмирующие переживания.

Вместе с тем нужно должным образом оценить два взаимосвязанных и схожих обстоятельства: нахождение в период совершения преступления в среде тех, кто ведет антиобщественный образ жизни, и пребывание среди преступников в местах лишения свободы. Оба эти обстоятельства формируют в человеке склонность решать свои проблемы с помощью силы, не считаясь с жизнью, здоровьем и достоинством других. Таких проблем достаточно много у лиц, которые вернулись в условия свободы, но не смогли успешно адаптироваться к ним. Многие из ранее судимых лиц являются носителями социально порицаемой субкультуры и тех психологических особенностей, которые они унаследовали или (и) усвоили в течение своей жизни. В зависимости от типа и структуры личности указанные черты могут более или менее жестко регламентировать и регулировать ее поведение.

Среди ранее судимых убийц большую часть составляют те, которые в прошлом наказывались не за убийства, а за другие преступления, прежде всего кражи. Э.Ферри, сторонник теории прирожденного преступника, еще в конце прошлого века для объяснения причин изменений преступного поведения призывал не смешивать различные типы воров. Он писал: "Простой вор, похищающий при помощи ловкости, обмана и пр., может вследствие привычки дойти до взлома и до разбоя; но он с трудом переходит к предумышленному убийству, совершаемому исключительно и прежде всего для ограбления жертвы. В известных случаях он может совершить и убийство, но лишь для того, чтобы обеспечить себе безнаказанность, побуждаемый к этому криками, сопротивлением жертвы и пр. Наоборот, кровожадный вор есть лишь разновидность предумышленного убийцы; таким он является по врожденной склонности, чаще всего проявляющейся внезапно до возраста возмужалости, но иногда, вследствие благоприятных внешних условий, совсем не проявляющейся или проявляющейся поздно. И в этом случае вору нет надобности меняться, потому что тип убийцы у него был до совершения убийства" [33].

Конечно, не только кражи и другие преступления нередко предшествуют убийствам, но и наоборот: убийцы после убийства вполне могут совершать преступления, не связанные или связанные с насилием над личностью, в частности, новые убийства. Такое можно наблюдать среди представителей организованных преступных групп, для которых преступления являются существенной частью их образа жизни, а убийство иногда выступает в качестве средства обеспечения такого существования.

Можно отметить и постепенное нарастание агрессивности у многих преступников: вначале совершаются мелкие хулиганские действия, наносятся оскорбления, побои, легкие телесные повреждения и только затем — убийство; возможен и другой путь: хулиганство — грабежи разбои — убийство. Но ни в коем случае не следует утверждать, что убийствам всегда предшествуют менее опасные преступления и мелкие правонарушения, поскольку нередко убивают те лица, которые ранее не допускали никаких аморальных поступков. К числу таких убийц относятся, например, те, которые убили из ревности или мести в состоянии сильного душевного волнения. Но то, что благополучные в прошлом люди насильственно лишают кого-то жизни, ни в коем случае не говорит о том, что это лишь случайность в их жизни. Любой поступок, насильственно-смертельный в том числе, есть порождение внутренних сил и конфликтов данной личности, он, этот поступок, субъективно логичен и целесообразен для нее.

Данное деяние — убийство — совершено данным человеком, а не другим, и деяние таково, каково оно есть, но не какое-нибудь иное, во всем этом нельзя не усмотреть закономерность, присущую именно интересующему нас лицу. Те, в жизни которых раньше не имели места правонарушения, могут совершить преступление, поражающее своей жестокостью, однако это не значит, что оно случайно. Раскольников, зарубивший старуху-процентщицу и ее сестру, принадлежит к числу упомянутых людей, и Ф. М. Достоевский со всей исчерпывающей полнотой показывает, насколько это было психологически и этически понятно у данного персонажа.

Умышленные убийства при отягчающих обстоятельствах — лишь один из видов, предусмотренных отечественным уголовным законом. Другие разновидности этого преступления, по мысли законодателя, представляют меньшую общественную опасность, и такое предположение следует поддержать. Действительно, ни одно из обстоятельств, отнесенных к числу отягчающих, нельзя расценить иначе. Но оказывается, что как раз наиболее опасные убийства и совершаются чаще всего, т.е. человечество в основном придерживается именно такого, а не иного уровня смертельного насилия. Следовательно, в обществе и человеке должны быть силы, порождающие главным образом наиболее опасные виды убийств, т.е. должны быть люди, способные их совершить. Увы, отдельные личности вполне оправдывают подобные ожидания.

А. Бергсон писал, что, хотя инстинкт войны существует сам по себе, он тем не менее цепляется за рациональным мотивы. Почти то же самое можно сказать и об убийствах, которые, образно говоря, чрезвычайно близко стоят к войне и во многом сливаются с ней. Можно со значительной степенью уверенности предполагать существование инстинкта убийства, находящего свое проявление и в войнах, и этот инстинкт тоже пытается создать рациональные мотивы, видимо, для своей защиты, но такие попытки чаще всего бесплодны. Нельзя рационализировать то, что имеет длиннейшую и сложнейшую филогенетическую и онтогенетическую историю и что отталкивается самим сознанием. Но это можно понять и объяснить, выявить силы, толкающие на уничтожение, попытаться решить проблемы, которые ранее совсем не привлекали внимания. В их числе следующая.

Убийцы чаще всего действуют в одиночку: около 90% от всех убийств, если, конечно, не включать сюда убийства на войне и убийства, связанные с войной или иными вооруженными конфликтами, например, истребление мирных жителей, а также уничтожение людей в концлагерях. Совершение преступления в одиночку больше всего характерно как раз для убийц, ни одна другая категория преступников не действует так. Группы преступников, сорганизовавшиеся для убийств или нанесения тяжких телесных повреждений, встречаются чрезвычайно редко; если они образуются, то после совершения одного из таких преступлений распадаются. В большинстве случаев антиобщественные группы, члены которых совершили убийства, при своем формировании не преследовали цель лишить кого-либо жизни, а складывались на социально дефектной основе при совместном проведении досуга с выраженной тенденцией к пьянству, наркотизму, азартным играм, хулиганству, разврату... Убийство выступает непредвиденным итогом анархической разнузданности подобных малых неформальных групп.

Еще одну группу убийств — так называемых заказных — иногда, но далеко не всегда совершают группы преступников, в ряде случаев это наемные убийцы. Однако в целом заказные убийства составляют ничтожную долю среди всех убийств.

Почему убийства чаще, чем любые другие преступления, совершаются в одиночку? Ответ надо искать в содержании самого деяния, в его исключительно интимном характере, который заключается во встрече убийцы со смертью. То, что в данном случае смерть чужая, не играет, по-видимому, решающей роли, учитывая всеобщую значимость этого фактора, хотя преступник может и не осознавать его глобальности, а сознание иногда может не принимать, даже отвергать факт лишения другого жизни. Если каждый умирает в одиночку, то и дверь "туда", хотя бы и не для себя, тоже открывает один.

Если иметь в виду те убийства, которые совершаются группой, то надо учитывать распределение ролей в ней. Одно дело, когда все члены группы принимают непосредственное участие в данном преступлении, все становятся его исполнителями. Другая складывается ситуация, когда роли распределены иначе. Встреча со смертью в большинстве случаев более значима для исполнителей, а пособники и организаторы часто не видят ни самого убийства, ни труп.

Если обратиться к нравственно-психологическим чертам убийц, общим для этой категории преступников, то нужно отметить следующее.

Убийцы — это чаще всего импульсивные люди с высокой тревожностью и высокой эмоциональной возбудимостью, для которых в первую очередь важны собственные переживания и интересы и не сформирована установка относительно ценности жизни другого человека. Образно можно сказать, что их не хватает для сопереживаний из-за высокой тревожности, предопределяющей расходование своей энергии в основном на самого себя. Они неустойчивы в своих социальных связях и отношениях, склонны к конфликтам с окружающими. От других преступников убийц отличает эмоциональная неустойчивость, высокая реактивность поведения, когда оно обычно принимает форму реакции на внешние раздражители, сугубо субъективно воспринимаемые и оцениваемые. Они внутренне неорганизованы, а высокая тревожность порождает такие качества, как подозрительность, мнительность, мстительность, как правило сочетающиеся с беспокойством, раздражительностью, напряженностью.

Среда ощущается убийцами как враждебная. В связи с этим у них затруднена правильная оценка ситуации, и эта оценка легко меняется под влиянием аффекта. Повышенная восприимчивость к элементам межличностного взаимодействия приводит к тому, что индивид легко раздражается при любых социальных контактах, ощущаемых как угроза для него.

Такие люди обладают достаточно устойчивыми представлениями, которые, однако, с трудом поддаются корректировке, а тем более существенным изменениям. Другими словами, если они имеют о ком-то или о чем-то свое мнение, то их трудно переубедить. Все затруднения и неприятности, с которыми они встречаются в жизни, интерпретируются как результат чьих-то враждебных действий. В своих неудачах они склонны обвинять других, а не себя, что весьма облегчает снятие с себя какой-либо ответственности.

Наиболее чувствительны убийцы в сфере личной чести или того, что они считают честью, поскольку для них характерно повышенное сознание своей ценности. Из-за наличия постоянного аффективного переживания, что менее достойные пользуются большими правами и возможностями, чем они, у них может возникнуть потребность защитить свои права, и они начинают играть роль "борца за справедливость". Поэтому "справедливое" убийство можно наблюдать не только при разбоях, когда как бы перераспределяется имущество, но и при совершении убийств из мести или ревности, когда якобы отстаивается личная честь, и даже при учинении хулиганских действий.

Убийцам свойственны эмоциональные нарушения, психологическая, а иногда и социальная отчужденность, а также трудности, связанные с усвоением моральных и правовых норм. Последнее может зависеть от наличия расстройств психической деятельности, препятствующих надлежащему нравственному воспитанию. Такие люди совершают преступления чаще всего в связи с накопившимся аффектом в отношении того или иного человека или ситуации, причем аффект возникает и развивается по своим внутренним закономерностям и автономно от среды. Поэтому иногда бывает так трудно, а часто и невозможно урезонить домашнего дебошира или уличного хулигана.

Убийцы часто переносят на других то, что свойственно им самим, а именно агрессивность, враждебность, мстительность, и воспринимают их уже с такими ими же спроецированными качествами. Для потенциальных убийц понятно, что от людей с дурными намерениями нужно защищаться, лучше всего нападая на них, а поэтому, совершая акт насилия, убийца считает, что защищает других людей. Следовательно, убийц отличает не только высокая восприимчивость в межличностных отношениях, но и искаженная оценка их. Насильственные реакции с их стороны могут происходить по принципу "короткого замыкания", когда даже незначительный повод может сразу вызвать разрушительные действия.

Убийцы бывают весьма решительны, но эта решительность не всегда продумана, и они зачастую плохо представляют себе всю совокупность последствий своих поступков, в том числе и непреступных.

При низких моральных устоях у них узкий личностный спектр возможностей и средств решения возникающих проблем, имеющих для них важное, а во многих случаях глобальное значение. Одни из таких преступников способны убить, подчиняясь групповому давлению, в то время как другие сами могут руководить группой лиц, готовящих и совершающих убийства. Однако и в том, и в другом варианте независимо от взятой на себя роли они обладают теми общими психологическими признаками, которые указаны выше.

Убийства в отличие от некоторых других преступлений чрезвычайно разнообразны по своей мотивации, наполненности страстями, способам и орудиям совершения преступления, количеству жертв и количеству соучастников, особенностям личности тех и других, использованию внешних ситуаций и т.д. Особенно поражают сами убийцы-исполнители, проявляемая некоторыми из них чудовищная жестокость, большое количество убитых ими людей. Создается впечатление, что это вырвавшиеся из преисподней злые силы, находящиеся по ту сторону добра и зла, которым абсолютно неведомы людские установления, сострадание и жалость.

Несомненным "рекордсменом" последних лет нужно считать сексуального убийцу Чикатило, который, каждый раз проявляя особую жестокость и изуверство, уничтожил 53 женщин и мальчика, получая при этом сексуальное удовлетворение. Он съедал отдельные части тела потерпевших, копался во внутренностях, вырывал и отрезал половые органы. Но в нашей кровавой истории есть изуверы пострашнее Чикатило, если такое возможно. В начале 20-х годов нашего столетия преступник по кличке Мишка Культяпый участвовал в совершении семидесяти восьми убийств. Он отличался изощренным садизмом: связывал свои жертвы веревкой и укладывал их так, что ноги одного несчастного ложились на ноги другого, а туловища из центра расходились веерообразно, под углами. Завершив свои приготовления, убийца шел по кругу и раздроблял головы жертв острием топора.

В те же годы в Подмосковье и некоторых соседних регионах свирепствовала банда Василия Котова-Смирнова, убившая 116 человек. Сам главарь действовал с исключительной жестокостью, вырезая целые семьи, иногда сразу по 11-13 человек, на крестьянских хуторах, при этом топором убивал одних членов семьи на глазах других, не жалея женщин и маленьких детей (о его личности я подробно расскажу ниже). В 1922-1932 гг. на юге России, в основном в Ростовской области, орудовала банда Башкатова, которая убила 459 человек! Главарь вел список своих жертв, причем убивал якобы с целью ограбления, но среди жертв были совсем неимущие, о чем преступник не мог не знать, и дети. Сам Башкатов, как можно полагать, не считал, что совершил что-то из ряда вон выходящее, о чем свидетельствует его заявление, в котором он написал, что просит "наказать пятилетним одиночным заключением, чтобы я мог себя исправить".

Я думаю, что в отношении всех трех супермонстров (Мишки Культяпого, Котова-Смирнова, Башкатова) можно утверждать, что их нападения с целью ограбления лишь видимая часть мотивации их поведения. Главное — причинение смерти многим.

О Котове-Смирнове. Его развернутую характеристику дает С. В. Познышев [29]. Он называет этого преступника бандитом-профессионалом, энергичным и быстродействующим организатором, которому некогда было долго задумываться над своими планами и колебаться в их осуществлении. Тем не менее, он действовал строго расчетливо, внимательно взвешивая риск, не гонялся за первой попавшейся возможностью, что отчасти объясняет его неуловимость в течение нескольких лет. К тому же он имел огромный опыт совершения преступлений: еще мальчишкой он начал воровать, несколько раз осуждался, в том числе за кражи со взломом.

Котов-Смирнов происходил из крестьянской семьи, в которой кроме него было еще четверо братьев. Отец и все братья не раз сидели в тюрьме за кражи. Отец, по рассказам Котова-Смирнова С. В. Познышеву, был человек строгий, но строгость свою проявлял тем, что бил детей часто и больно. Про мать свою Василий говорил, что она была строгая, и это, по-видимому, все, что сохранилось в его памяти о ней. В окружающей его обстановке и в условиях воспитания не было ничего, что могло воспитать и развивать альтруистические чувства; никаких умственных интересов и навыков в каком-либо полезном труде он не приобрел. Врачебное обследование не обнаружило никаких признаков нервных или душевных болезней, он не эпилептик и не сумасшедший. На вид это человек, ничем не отличающийся от обыкновенного прасола или мелкого лавочника. Среднего роста. Обыкновенное лицо. Тонкий нос с горбинкой. Холодные серо-зеленые глаза. Лицо спокойное, не склонное к улыбке, с выражением сдержанности и сосредоточенности, оно не располагает к себе, но и не отталкивает. Оно ничего не говорит о той поразительной жестокости, которой веет от его преступлений.

Котов-Смирнов убивал не только тех, кого грабил, но и своих соучастников, по мере того как они становились ему не нужны. Так, среди убитых им было несколько семей скупщиков краденого, которым он продавал награбленное и от которых хотел избавиться. Он убил своего ближайшего помощника Морозова, с которым был связан много лет, но тот начал много пить и становился опасен для него своей пьяной болтливостью.

С. В. Познышев, который имел продолжительные беседы с Кото-вым-Смирновым и наблюдал его в суде, говорит о его личности следующее: он прекрасно владеет собой, безусловно не глуп, быстро ориентируется в обстоятельствах и людях, имеет недурную память, вполне обладает способностью быстро сосредоточивать и переводить свое внимание, сдержан и скуп на слова, лишен той развязности и неприкрытой, бьющей ключом чувственности, которая так часто встречается у профессиональных убийц. Чувственные удовольствия были у него скрыты под видимой сдержанностью, да и сами удовольствия не отличались большим разнообразием; не было склонности к широким кутежам с бахвальством, угощением массы приятелей и шумным пьяным разгулом. Любил вкусно поесть и выпить, но у себя дома, да и вообще не любитель ходить по гостям и у себя принимать гостей. Поторговав днем на рынке награбленным добром, любил вечером попить у себя дома чайку, пойти со своей сожительницей Винокуровой в кинематограф — и тому подобные невинные развлечения. К Винокуровой у него была весьма относительная привязанность, и он в ней в первую очередь ценил покорность, при том были и другие женщины, некоторых насиловал перед убийством, но в целом в сексуальной жизни был достаточно сдержан. Вообще Котов-Смирнов ни к кому привязанности не испытывал, ни с кем в дружбе не состоял, никогда никого не любил, ни с кем долго не сожительствовал, никому не помогал и никого не жалел.

Я прошу у читателя прощения за столь длительный рассказ об этом преступнике, но убийца 116 (!) человек того стоит. Поэтому я продолжу его описание со слов С. В. Познышева.

Ученый обращает внимание на то, что на свои дела и на самого себя Котов-Смирнов смотрел как на явление обыкновенное. "Обыкновенно" — это его любимое слово, которое он постоянно вставлял в свой рассказ. Когда его спрашивали, как он относился к крови и ранам, какое впечатление на него они производили, он отвечал: "Обыкновенно, как все". Из дальнейшей беседы выяснялось, что они не производили на него совершенно никакого впечатления и именно это он подразумевал обычно под словом "обыкновенно". Когда его спрашивали, как он совершил то или иное убийство, он отвечал: "Обыкновенно, пришли, связали, убили". Его кровавые дела; считает исследователь, действительно в его глазах были чем-то обыкновенным и не производили на него никакого впечатления. Стоны, мольбы и просьбы жертв его только злили и вызывали грубую брань. На него сама картина убийства не производила никакого смущающего, способного хоть сколько-нибудь поколебать, впечатления.

Кто же он, этот "обыкновенный" убийца, равного которому в истории кровавых злодеяний найти не так просто?

С. В. Познышев относит Котова-Смирнова к импульсивным преступникам и объясняет его действия садистскими наклонностями. Во-первых, он убивал многих из тех, кого убивать "для дела" не было надобности, например, маленьких детей. В других случаях можно было просто украсть, никого не убивая. По-видимому, во время совершения преступления убийца приходил в состояние возбуждения, было приятно убивать, и он стремился убить как можно больше — в одном случае была убита даже кошка, чтобы ничего живого в доме не оставалось. Во-вторых, этот убийца был спокоен и сразу после совершения преступлений, он тут же, в доме, не только деловито рассматривал и разбирал имущество жертв, но и перед отъездом вместе с соучастниками с аппетитом закусывал. Когда его во время следствия и суда спрашивали, почему он совершал "ненужные" убийства или почему не ограничивался крупными кражами, техника которых ему хорошо известна, Котов-Смирнов отвечал — и, по-видимому, искренне — "не могу этого объяснить". Этого ничем не смущаемого человека С. В. Познышев назвал моральным имбецилом.

Нельзя не согласиться с соображениями и выводами С. В. Познышева относительно личности Котова-Смирнова и субъективных причин совершенных им преступлений. Однако к ним следует добавить ряд существенных моментов.

Прежде всего обращает на себя внимание бесстрастие и поразительная эмоциональная холодность этого убийцы. Он не только не сочувствует жертвам (об этом не может быть и речи!), но и не испытывает никакого волнения при совершении даже нескольких убийств сразу. При этом настолько деловит и серьезен, что перед их совершением поверх одежды надевал специально приготовленный халат, чтобы не испачкать ее кровью. Весьма информативно то, что все свои действия преступник называет одним очень емким для него словом "обыкновенно", т.е. все то, что на нас наводит ужас, для него абсолютно обычно, привычно и рутинно, это просто "работа", которую ему надлежит исполнить. Создается впечатление, что он рожден именно и только для этой "работы" и ни для чего больше; это становится особенно очевидным, если сопоставить многие десятки совершенных им убийств с его серой, ничем не примечательной повседневной жизнью — ни увлечений, ни интересов, ни привязанностей, ни даже понятных и объяснимых пороков — только убийства. Только они доставляли ему радость.

Все, что нам известно о Котове-Смирнове, позволяет сделать вывод, что он является таким ярко выраженным некрофилом, который стремится к уничтожению других людей, что это становится для него единственным смыслом и целью жизни. Котов-Смирнов — так сказать, выдающийся некрофил, поскольку он не знал ничего другого в жизни, кроме смерти, неумолимым и непреклонным слугой которой был. Только смерть влекла его к себе, и он был верен ей, хотя не смог бы облечь это в слова, но тайную силу ее бессознательно ощущал. Котов-Смирнов — нечто вроде спонтанно и слепо карающей силы, посланной на землю для расправы с людьми, грешными и безгрешными, убивающей всех без разбора, даже животных, т.е. предназначенной для глобального, по возможности, уничтожения. К сожалению, это не первый и не последний посланец с такой миссией. Это убийца в чистом виде, убивающий ради убийства [47].

Иногда такие лица признаются невменяемыми, и у них стремление к уничтожению другого ради самого уничтожения выражено наиболее ярко. Влечение к убийству носит неодолимый характер, но наличие у них душевной болезни отнюдь не освобождает от научной обязанности объяснить, ради чего совершаются подобные поступки.

Можно легко представить себе, что некоторые общественные явления и процессы создают идеальные условия для совершения самых изощренных и жестоких убийств. Я имею в виду полицейские службы и особенно концлагеря (лагеря уничтожения) тоталитарных стран, где котовы-смирновы могли в полной мере реализовать свои некрофильские устремления. Только на территории нацистской Германии, по данным Д. Мельникова и Л. Черной, насчитывалось 1100 концлагерей, через которые прошли 18 миллионов человек, из них погибли 12 миллионов. Благоприятные обстоятельства для садистских и практически безнаказанных убийств создают современные войны и иные вооруженные конфликты, в том числе так называемые гражданские, во время которых пренебрегают любыми правилами и требованиями элементарной человечности.

Разумеется, далеко не все убийцы похожи на Котова-Смирнова. Это давно уже предопределило необходимость типологизации убийц, разделения их на отдельные группы, поскольку только такой путь позволяет уяснить действительную природу этих самых опасных преступлений.



Предыдущая страница Содержание Следующая страница